Не думаю, что у Ремизова, с которым я невольно сравниваю Есенина, найдется, даже при самом внимательном и тщательном исследовании, что-либо подобное, равное по своему значению открытию Сергея Есенина. Ремизов тоже на все сто процентов русский человек, но москвич, горожанин. По словам Разумника Васильевича: «Сколько надо иметь за спиной Замоскворечья, о, сколько пудов кислой капусты надо съесть, чтобы понять Ремизова, чтобы ощутить самую суть его красочек»[471]. Алексей Михайлович был уж настолько почвенным продуктом Московской Руси, что для него и Блок, и Белый, да и вся современная литература были какой-то чуть ли не иностранщиной. Он уехал за границу, приобретя каким-то образом гражданство Эстонской республики[472]. Друзья ценили его как писателя и помогли ему выбраться из России вместе с женой Серафимой Павловной[473] для «поправки здоровья»[474]. Господь Бог даровал ему долгую жизнь. Он пережил и свою горячо любимую Серафиму Павловну. Смерть Блока Ремизов воспринял как нечто оправдывающее его побег из большевистской России. В 1921 году, после смерти Блока, пришло письмо от Алексея Михайловича. Он был по пути из Эстонии в Париж, вскоре после своей эмиграции[475]. В письме этом он писал о смерти Блока: «Подумать только, такой был крепыш, так много и охотно любил плавать и заниматься гимнастикой, а вот не дожил даже до пятидесяти лет»[476]. Не ручаюсь за совершенно точную передачу его слов. В письме чувствовалось какое-то злорадство. Я помню еще в России, когда Алексей Михайлович назначил себя главным председателем Обезьяньей палаты и свои ремизовские рисунки в красках, называя их орденами, раздавал каждому из нас[477]. У меня еще и теперь где-то есть орден какой-то степени этой Обезьяньей палаты. В эту игру он играл очень серьезно. Я слышал, как он в Чека на допросе отвечал следователю своим полуплачущим, ремизовским тоном: «Да какой же я контрреволюционер, я сказочник».
Сказка эта не веселила моего сердца. И снова, противопоставляя Ремизова Есенину, я сказал: «Такой человек, как Есенин, не мог бы уехать из России». Не знаю почему, но Борис Николаевич вдруг прервал меня: «Значит, вы благословляете меня?» Я был уверен, что Белому не выжить в Европе, я ответил: «Да». Я должен был бы, если бы знал, что это наша последняя встреча, иначе распределить свой день, но мне пришлось, к великому моему сожалению, подняться. Что греха таить? Борис Николаевич налил в рюмки чего-то крепкого: «Выпьем за следующее свидание». Мы чокнулись. Когда он поставил рюмку, я понял, что это была в тот день не первая его рюмка, что он опять стал коротать дни, как в начале появления за границей. Борис Николаевич крепко меня поцеловал и сказал: «Так благословите же меня». И в эту секунду магическим своим влиянием он сделал меня как бы священнослужителем. Борис Николаевич склонил голову, и я, под влиянием его воли, положил руку ему на голову и торжественно произнес: «Борис Николаевич, будьте благословенны, и дай вам Бог сделать все, что вам положено судьбой». Такого жеста я никогда в жизни не делал, ни до, ни после этого.
Конечно, я продолжал следить за тем, что происходит с Белым. Кое-что узнавал о нем, но очень мало. «Москву под ударом» я читал и изучал, когда она появилась за границей. Я о многом догадывался, что, пожалуй, навсегда останется непонятным для людей, не знавших так близко Бориса Николаевича, как я. С необыкновенным чувством я прочитал его монографию о Гоголе. И снова вспоминались его голос, его интонации, когда он читал свои стихи, вспоминалось, что в какой-то мере в какой-то момент каждый из нас может стать воплощением судьбы всего человечества. У меня определенно было такое чувство, что Борису Николаевичу суждено прожить на свете значительно дольше, чем Блоку. На похоронах Блока Борис Николаевич говорил: «Без воздуха нельзя жить органическому человеку»[478]. А воздуха в России, когда Белый вернулся туда[479], было не больше, чем в 21-м году, когда умер Блок. Однако Борис Николаевич, как я дерзаю думать, был органическим человеком, таким же как и Александр Александрович Блок. Но тут. поистине, сталкиваются материя и дух.
