Сильнейшее впечатление оставляет соседство взаимоисключающих понятий.
* * *
Или мое любимое выражение «
* * *
Равно как аттестация «
9
А у девушки стихи были никакими.
Они не имели запоминающихся образов.
Они не дотягивали до уровня тех редчайших импульсов, какие бывают даже у распоследней поэтески, забившей косяк в промежутке между двумя оргазмами на заплеванном лестничном подоконнике.
Она иногда читала их мне в троллейбусе, я кивал и хвалил из нежелания обидеть, но не слышал ничего.
Понравилось мне лишь стихотворение про будильник, но даже из него я не запомнил ни одного слова .
С этой девушкой я напрасно тратил время своей жизни.
Она была неразвита, словно дочь троглодита, и не собиралась двигаться вперед.
Я пытался объяснить ей на пальцах азы специальности – принципы силлаботоники, на которых базируется вся русскоязычная поэзия.
Эти принципы в сжатом виде могли быть изложены в одной фразе из трех периодов: рифмующиеся строки имеют равное количество слогов и одинаковые позиции ударений; каждая строка разбивается на стопы, имеющие по одному ударному слогу; варианты позиции дают два двухсложных и три трехсложных стихотворных размера, размеры со стопами большей длины являются производными.
Я разбирался в этих тонкостях еще со школы – с тех времен, когда даже сам не писал стихов. Имев за плечами почти десять лет педагогического опыта на математическом факультете Башкирского государственного университета, я умел объяснить гораздо более сложные вещи – но ничего не смог.
Не потому, что плохо объяснял – просто девушка меня не слушала, даже не пыталась вникнуть.
А ведь
Я не мог понять, зачем она приехала учиться в Москву. Тем более на заочное отделение, где никто никого никуда не толкал и ниоткуда не вытягивал, а учебный процесс в полном смысле был отдан на волю волн – на желание самого студента!
Для всех было бы лучше, останься она в своем городе, и
Но тем не менее всякий раз, когда я – в комнате общежития ли, в институте, проснувшись ночью или сидя на консультации перед госэкзаменом – случайно вспоминал о ней…
В такой момент я всегда ощущал, как меня охватывает необъяснимая, но всеобъемлющая
Тихо спускающуюся с лестницы, с маленькой сумочкой на ремешке через плечо, в неизменной черной кофте – которая у нее была одна и в пир и в мир и в добрые люди…
А потом вместе с нею пройти до остановки, сесть в троллейбус и вместе ехать в институт – даже если у меня в тот день не было занятий, я был свободен, как выпроставшийся из ошейника пес, и мог с утра ехать хоть вдоль по Питерской, хоть в Люберцы.
* * *
Сейчас я понимаю, что наши странноватые отношения напоминали какие-то «Темные аллеи», даром, что девушка не имела даже бус из высушенных рябиновых ягод.
* * *
Вспоминая те ощущения, прихожу к выводу, что за всю неоднообразную жизнь я имел всего двух женщин, к которым – без всякого обоснования отношениями – испытывал нечто подобное.
Второй оказалась Светлана Смирнова.
Поэт (не поэтЕССА, а именно поэт!), прозаик, публицист, мастер художественной фотографии, о работах которой я написал эссе, украшенное ее снимком, на котором едет веселый красно-желтый трамвайчик.
Живя в одном городе, мы встречались всего несколько раз в жизни; у нас разные мировоззрения, не всегда и не во всем совпадают оценки художественных произведений, и так далее.
Но я испытываю к Светочке такую чудовищную нежность, что даже в этом – не имеющем отношения к Уфе! – мемуаре не могу употребить ее имени без уменьшительно-ласкательного суффикса…
* * *
Мне хотелось объять эту девушку своей иррациональной нежностью, укрыть и защитить от чего-то такого, от чего не смог бы защитить ее никто – только я, пусть по непонятным причинам.
Именно непонятным, между нами ничего не было, я сам не хотел, чтобы что-то было.
* * *
Аура моей нежности разрасталась и вскоре достигла такой силы, что даже пьяная скотина Дровосек перестал ежевечерне полоскать ее имя, а направил деструктивную компоненту своего либидо на кого-то другого.
Не потому, что я подошел к этому елдаку и без слов начистил ему рожу – мне очень стыдно, но я ни разу в жизни никого не ударил по лицу.
И не после внушений; усовещать пьяного бесполезно, а трезвым поэта видела разве что родная мать, да и то в день его появления на свет.
Просто мое поле, распространившееся на девушку, было столь сильным, что встающее солнце русской поэзии быстро перекатилось в другой угол.
* * *
