Мне было не по себе. Сквозь занавеску я глядела в ночь, на горы и Млечный Путь, а на меня смотрела осунувшаяся пожилая женщина. Ученый. Ты напряжена до предела, Мо. Тебе не хватает эластичности. Мать в твоем возрасте была уже вдовой. Сколько ты еще протянешь? Оконное стекло холодило кончик носа.
Слышишь водопад, там, за лугами, у подножия горы?
В трех тысячах миль отсюда вооруженные силы свободы и демократии используют плоды труда лучших ученых умов, чтобы хоронить Лиамов и Даниелл под руинами. А мы потом смотрим на пылающие города и фейерверк взрывов над ними. Поздравляю, Мо. От всей души.
– Ох, мы превратили мир в безумный зверинец.
Ален услышал, но неверно истолковал мои слова.
– Ни в одном зверинце не истребляют его обитателей.
От моего дыхания все затуманилось.
– Мы вырвались из клеток и из-под собственного контроля.
Билли высадил меня на причал, торжествующе напевая туш. На суше меня покачивало. Явственно поскрипывали кости. Ничего не изменилось с того дня, когда я покидала остров. Ряды рыбацких лодок: «Золотой форт» Майо Дэвита, «Птичий остров» Дэви О’Брудара{135}, «Абигайль Клер» Скотта, обновленная, с сине-желтыми бортами, обросшая ракушками «Гордость Юга» Реда Килдара, больше прежнего требующая ремонта. Бухты канатов, груды сетей, горы железных бочек и пластмассовых ящиков. Тощие кошки занимались своим делом. То, что внутри, на островах снаружи. Все лежит как попало. Я вздохнула полной грудью, принюхалась. Рыбный запах моря, кисло-сладкая вонь овечьего навоза, дизельные выхлопы лодочных моторов.
– Мо!
У устричных садков сидел на мотоцикле отец Уолли. Неподалеку Бернадетта Шихи, в болотных сапогах и мини-юбке, окатывала из шланга ловушки для омаров. Отец Уолли с улыбкой помахал мне, мол, иди к нам.
– Мо! Ты вовремя! Привезла нам погоду! А то с утра лило как из ведра.
– Отец Уолли! Отлично выглядите, само здоровье!
Как приятно снова говорить на гэльском!
– После восьмидесяти перестаешь стареть. Это теряет всякий смысл. А что у тебя с глазом?
– Боднула головой такси. В Лондоне.
– И как съездила?
– Наверное, такси можно было поймать и более простым способом! Даже в Англии.
Мы расхохотались. Я смотрю в голубые глаза восьмидесятичетырехлетнего старика. Какой удивительный человеческий орган – глаза! Глаза отца Уолли столько повидали на своем веку…
Приступ паники. Сигнал тревоги.
А что, если Техасец приезжал на остров и подкупил местных жителей? Денег у него больше, чем у семнадцати графств Ирландии, вместе взятых!
Успокойся, Мо! Отец Уолли крестил твою мать. За столом в его гостиной столько лет разыгрываются шахматные баталии – свидетельство его нерушимой дружбы с Джоном. Если подозревать жителей Клир-Айленда, значит Техасец уже победил.
– А съездила, вообще-то, не очень, честно скажу вам, отец Уолли. Привет, Бернадетта!
Местная королева красоты подходит поближе.
– Здравствуй, Мо! Издалека?
– Да, даже дальше.
– Жаль, что опоздала на летнюю ярмарку. Столько народу понаехало – из Баллидехоба, из Скалла, даже из Балтимора приезжали. А в меня влюбился один орнитолог из Норвегии, Ханс. Пишет мне каждую неделю.
– Он прислал всего два письма, – уточнила Ханна, младшая сестра Бернадетты, вылезая из-за дырявой бельевой корзины, но тут ее окатили из шланга, и она с визгом сбежала в садок.
– Ага, знатная была ярмарка! – подтвердил отец Уолли. – А уж погода выдалась просто чудо, особенно для фастнетской регаты{136}. Правда, пришлось вызывать спасательный катер из Балтимора. Катамаран перевернулся. Может, будешь здесь к гонкам на следующий год?
– Надеюсь. Очень надеюсь.
– А Лиам приедет на выходные, Мо? – спросила Бернадетта, безыскусно разыгрывая равнодушие. Она с притворной рассеянностью намотала прядку волос на мизинец, совсем позабыв о шланге в руках.
Так я тебе и поверила.
– Лучше бы не приезжал. Неразумно прерывать занятия посреди осеннего семестра.
Отец Уолли как-то странно посмотрел на меня. Или мой ответ как-то странно прозвучал?
– Ну, довольно, не будем тебя задерживать, Мо. Ступай, там тебя муж заждался.
– А он дома?
– Час назад был дома, когда я заходил вызволить свою королевскую ладью из его двойного охвата.
– Ну я побежала. До свидания, отец Уолли, до свидания, Бернадетта!
– Береги себя!
– Наука – как азартная игра, – любил говорить доктор Хаммер, мой преподаватель в университете Квинс. – На кону – тайны природы. Ошибки сбивают нас с толку, как шулеры. А мы, ученые, – в роли наивных простаков.
Великий датчанин Нильс Бор, гений квантовой физики, любил говорить: «Неверно полагать, что задача физики – объяснение того, как устроена природа{137}. Физика занимается только описанием того, как она устроена».
Перевранная, вымышленная история моей родины – не изучение подлинных событий, а изучение сочинений других историков. Историки преследуют свои собственные цели, как и физики.
Воспоминания – потомки самих себя, которые притворяются предками настоящего.
