– Ага. Мне приснился сон. Я покачивался в водах какого-то мелкого моря у Панамы, уж не знаю, почему именно у Панамы, так приснилось. Видел свет на внутренней стороне волн над головой, а вокруг меня плавали пушистые облака. «Что за чушь? – подумал я. – Под водой не бывает облаков». Присмотрелся – а это не облака, а медузы, разноцветные, как гирлянды на рождественской елке, и мигают.
– Красивый сон.
– В трех случаях я не чувствую себя слепым. Когда показываю приезжим Клир-Айленд, когда обыгрываю отца Уолли в шахматы и еще когда вижу цветные сны… Мо?
– Да, Джон?
– Что происходит, Мо?
Хью говорил мне, что всегда просыпаешься за несколько секунд до землетрясения.
– Сегодня – тот самый день.
В отношениях с Джоном, Техасцем, Хайнцем Формаджо и остальной окружающей действительностью я веду себя определенным образом потому, что я такая, как есть. А почему я такая, как есть? Потому что таково сочетание атомов, свивающих двойную спираль моей ДНК. Что побуждает ДНК к изменениям? Субатомные частицы, сталкивающиеся с ее молекулами. Эти частицы бомбардируют планету, вызывая мутации, которые приводят к появлению древнейших форм жизни, и далее от одноклеточных к медузам, от медуз к гориллам, а от них – к нам, к председателю Мао, Иисусу, Нельсону Манделе, Его Провидчеству и Гитлеру, к вам и ко мне.
Эволюция и история – бильярд элементарных частиц-волн.
Вошел Лиам, достал молока из холодильника, отпил прямо из бутылки.
– А может, тебя оставят в покое, ма?
– Все может быть, Лиам.
– Нет, правда. Если б тебя хотели забрать, то уже наверняка бы объявились.
– Все может быть.
– А если так оно и будет, ты ведь сможешь устроиться на работу в университет Корка? Правда, па?
– Так-то оно так. Ректор от благодарности расчувствовался бы, – сказал Джон, пытаясь смягчить неизбежный удар. – Но…
– Ну вот, мам, значит, решено.
Ах, Лиам, Лиам. Самый коварный бог – это бог сосчитанных цыплят…
Транссибирский экспресс вспарывал лесной сумрак сонного вечера в Северном Китае. Я все еще забавлялась матричной механикой, но пока без всякого результата. Решение проблемы ускользало от меня всю дорогу от самого Шанхая, а теперь, похоже, водило меня кругами.
– Не возражаете, если я составлю вам компанию?
Вагон-ресторан опустел. Знакома ли я с этой девушкой?
– Меня зовут Шерри, – представилась она с австралийским акцентом и умолкла, ожидая моего ответа.
– Очень приятно. Садитесь. Отодвину только свои бумажки…
– Это у вас математика?
Странно, что молоденькой девушке захотелось пообщаться со старухой. Ну и что, мы обе вдали от родных краев, не надо обобщать, Мо.
– Да, я учительница математики. Какая у вас толстая книга!
– «Война и мир».
– Да, этого хватает. Особенно первого.
По коридору пробежал полуголый карапуз-китайчонок, выкрикивая «зум-зум-зум», что должно было изображать то ли вертолет, то ли лошадь.
– Простите, я не расслышала вашего имени.
Вспышка подозрительности. Мо, брось. Она же совсем еще ребенок.
– Меня зовут Мо. Мо Смит.
Мы обменялись рукопожатием.
– Шерри Коннолли. Вы до Москвы или сойдете по дороге?
– Прямиком до Москвы, а дальше – Петербург, Хельсинки, Лондон, Ирландия. А у вас какие планы?
– Я хочу побыть в Монголии.
– Долго?
– Пока снова не потянет в путь.
– Рады, что покинули Пекин?
– Еще как. И рада, что покинула свое купе! Там два пьяных шведа устроили соревнование – кто громче рыгнет. Прямо как в Австралии. Мужчины такие болваны, нет сил.
– Хотите поменять купе? Наша проводница уступчивая. Я ее подкупила бутылкой китайского виски.
– Нет, спасибо. У меня пятеро братьев, мы росли вместе, так что с парочкой шведов справлюсь. К тому же до Улан-Батора осталось всего тридцать шесть часов. К тому же на нижней полке едет здоровенный симпатичный датчанин… А вы, Мо, тоже путешествуете одна?
– Я? Совсем одна.
Шерри сочувственно посмотрела на меня.
– Нет-нет, слава богу, не в этом смысле! У меня есть муж и почти взрослый сын, но они дома.
– Наверное, скучают по вам. А вы скучаете по ним.
Бесспорное заключение.
– Да, вы правы.
– Послушайте, у меня есть банка китайского растворимого чая с лимоном. Выпьем по чашечке? За знакомство.
Приятно снова разговаривать на родном языке.
– С удовольствием.
Мы болтали до самой монгольской границы, где поезду сменили колеса: старая советская колея имеет другую ширину. Я ощутила всю степень своего одиночества.
Не знаю, может, чай Шерри меня взбодрил, но когда я снова заглянула в черный блокнот, то сразу обнаружила нужный мне и такой очевидный ответ: постоянная Требевича выводит из тупика. Мо, ты идиотка. Я поработала еще немного, а потом вдруг оказалось, что в вагоне-ресторане уже сервируют завтрак.
Острова, города, леса – все осталось позади. Заря занималась над бескрайними степями Центральной Азии. Я – истерзанная сомнениями, уставшая, немолодая женщина-физик с неопределенным будущим – все-таки добралась до никем неизведанной области. Я поплелась к себе в купе и проспала целый день.
Житейская мудрость приписывает доктору Франкенштейну грех гордыни.
По-моему, он не возомнил себя богом. Просто он был ученым до мозга костей.
