Значит, мне тоже предстоит переезд. Имея проводником местного жителя, продолжать путешествие по стране сложно. Имея проводником иностранца – невозможно.
Я прибыл сюда, чтобы отыскать истоки истории, которая уже существовала здесь шестьдесят лет назад, когда зародилось мое «я». И начиналась она так: «О судьбе мира думают трое…»
Пару раз я пытался описать процесс трансмиграции тем своим проводникам, кто был богаче других одарен воображением. Увы, это невозможно. Я знаю одиннадцать языков, но слова бессильны передать многие оттенки.
Я могу трансмигрировать, если мой проводник физически соприкоснется с кем-то другим. То, с какой легкостью пройдет этот процесс, зависит от состояния сознания человека, в которого я переселяюсь, поскольку отрицательные эмоции этому препятствуют. То, что для трансмиграции необходим физический контакт между старым и новым проводником, означает, что мое существование все-таки материально – то ли на субмолекулярном, то ли на биоэлектрическом уровне. Правда, есть ряд ограничений. Например, я не могу трансмигрировать в животных, даже в приматов: они сразу погибают. Наверное, это сравнимо с тем, что взрослый не может влезть в детскую одежду. Переселяться в кита я не пробовал.
А вот какое чувство возникает при трансмиграции… Как его описать? Представьте гимнаста на трапеции под куполом цирка, кувыркающегося в пустоте. Или бильярдный шар, катящийся по столу. Или прибытие в незнакомый город после блужданий в тумане.
Иногда слова не в состоянии описать музыку смысла.
Утренний ветер веял холодом с гор. Пригнувшись, Ганга вышла из юрты, плеснула студеной утренней свежестью в лицо. В юртах на склоне холма постепенно пробуждалась жизнь. В городе переливчато взвыла сирена «скорой помощи». Свинцово серели воды реки Туул. Красные неоновые буквы «Сделаем Улан-Батор образцовым социалистическим городом» мигнули и погасли.
«Дерьмо верблюжье, – подумала Ганга. – Когда их наконец снимут?»
Она забеспокоилась, куда ушла дочь. На этот счет у Ганги были свои подозрения.
Соседка кивнула и пожелала доброго утра. Ганга ответила тем же. Глаза стали видеть хуже, побаливала сломанная позапрошлой зимой нога, которая плохо срослась, да и ревматизм давал о себе знать. Подбежала собака, требуя, чтобы ее почесали за ушами. Сегодня Ганге было не по себе.
Она нырнула обратно в тепло юрты.
– Не студи, черт подери! Закрой дверь! – рявкнул муж.
Хорошо было наконец-то распрощаться с западным менталитетом. Как ни прекрасно узнавать много нового из перегруженных скоростных магистралей разума, такого как у Каспара, порой это вызывает у меня головокружение. Только что Каспар думал о курсе обмена валют и вот уже переключился на фильм о санкт-петербургских похитителях картин, через секунду вспомнил, как в детстве рыбачил с дядей меж двух островов, а в следующий миг у него в голове уже возник веб-сайт приятеля или звучит популярная песенка. И так без конца.
Разум Ганги оперирует в весьма ограниченном пространстве. Ганга постоянно думает, как бы раздобыть еды и денег. Она беспокоится только о дочери и о хворых родственниках. Дни ее жизни как две капли воды похожи друг на друга, будь то гарантировано безотрадное существование при советском господстве или неустанная борьба за выживание после получения независимости. Безусловно, в сознании Ганги гораздо сложнее спрятаться, чем в сознании Каспара. Одно дело затеряться в суматошном городе, и совсем другое – в малолюдной деревушке среди любопытных соседей. Некоторые проводники очень чувствительны к малейшим изменениям своего внутреннего ландшафта, и Ганга именно из таких. Пока она спала, я освоил ее язык, но ее сны пытаются вывести меня на чистую воду.
– Что-то не так, – пробормотала себе под нос Ганга, растапливая печь, и оглядела юрту, – может, что-то пропало? Кровати, стол, шкафчик, коврики, посуда, серебряный чайник, который Ганга отказывалась продать даже в самые трудные времена. Все на месте. А ее одолела маета.
– Опять твое загадочное шестое чувство?
Под грудой одеял зашевелился Буянт. Катаракты и полумрак в юрте не позволяли Ганге его разглядеть. Буянт зашелся кашлем заядлого курильщика.
– Ну, что на этот раз? Твоя задница напела тебе, что мы получим в наследство верблюда? Ушная сера шепнула, что приползет огромный страшный червь и лишит тебя невинности?
– Огромный червь давно сделал свое дело. Его зовут Буянт.
– Очень смешно. Что у нас на завтрак?
Что ж, попробую. Попытаю счастья.
– Муженек, а муженек, ты ничего не слышал про троих, которые думают о судьбе мира?
Долгое молчание. Мне даже показалось, что Буянт не расслышал вопроса.
– Женщина, ты что, спятила? О чем ты?
В этот момент в юрту вбежала Оюун, дочь Ганги, – разрумянившаяся, запыхавшаяся.
– В магазине был хлеб! И еще я раздобыла лука!
– Умница! – Ганга обняла дочь. – Ты так рано встала сегодня, я даже не слышала.
– Да закройте эту чертову дверь! – заорал Буянт.
– Ты так поздно вернулась с работы, мамочка, я не хотела тебя будить.
Ганга заподозрила, что дело было вовсе не в этом.
– А много сейчас народу в гостинице, мама?
