– Ты там не пройдешь, – говорит девочка, которую я сначала не заметил. Ей лет восемь, не больше, она маленькая и хрупкая, как высохшая древняя старушка.
– Почему? Ты меня не выпустишь?
– Дело не во мне. Для каждого есть своя дверь.
Крапивники трепещут крылышками. Я притрагиваюсь к стене. В ней нет двери.
– А где она?
Девочка пожимает плечами и закусывает губу.
– Что же мне делать?
Лебедь осматривает землю. Девочка пожимает плечами.
Сальные свечи шипят и плюются. Гостей здесь великое множество. Тысячи ангелов плещутся в наперстке. Время от времени кто-нибудь встает и выходит в дверь, которой нет. Стена юрты подается, выпускает гостя и снова смыкается за его спиной, как водяная завеса. Я пытаюсь выскользнуть за компанию, но передо мной стена не сдвигается даже на самую малость.
Монах в шафрановом одеянии и желтом колпаке, загнутом надо лбом, вздыхает:
– Зубы болят.
– Сочувствую, – отвечаю я.
Девочка разговаривает со своим беспокойным сурком.
Это лошади скачут или гром гремит? Лебедь расправляет крылья и вылетает сквозь крышу. Брат Бодоо вышел через дверь.
– Почему я не могу выйти? Другие же выходят.
Девочка, играя в «веревочку», приподнимает бровь:
– Ты сам так решил.
– Я ничего не решал!
– Все твои соплеменники покидают тело, только пока оно еще живое!
– Какие еще соплеменники?
Монах в желтом колпаке хмыкает разбитым ртом. Потом что-то шепчет девочке на ухо. Она с подозрением смотрит на меня.
– Ну хорошо, – наконец соглашается она. – Ситуация и правда необычная. Но что же я могу поделать?
Монах оборачивается ко мне:
– Прости, зубы… – Он пророчески кивает. – Время замкнуло круг, лютые годы далеко… Я выполнил свое обещание.
И тоже проходит сквозь стену юрты.
Последней удаляется девочка с сурком на руках. Ей жаль меня, и мне не хочется, чтобы она уходила. Я остаюсь совсем один.
Я снова оказался в человеческом теле. Стены юрты полнились жизнью, внутренности пульсировали, дрожали от беспокойства, слышались голоса. Я обследовал верхние уровни сознания и не обнаружил ровным счетом ничего. Ни воспоминаний, ни следов жизненного опыта. Даже имени не было. Едва сформировавшееся «я». А откуда тогда голоса? Я заглянул глубже. Шепотки, следы неосознанного покойного существования. Я попытался заставить своего нового проводника открыть глаза, чтобы понять, где я, но они не открывались. Глаза были, я проверил, но мой проводник не научился их открывать и отреагировать не мог. Я попал в место, не похожее ни на что, а мой проводник о нем ничего не знал. Мой проводник вообще ничего и ни о чем не знал. Может, он слепоглухонемой? Его мозг был девственно-чист. Настолько чист, что мне стало страшно.
Покой сменился судорожным страхом. Мое присутствие обнаружено? Узел боли затягивался все туже. Ужас, панический ужас – ничего подобного я не испытывал с тех пор, как взломал мозг своего первого проводника. Завеса разорвалась, и мой новый проводник вылетел в мир меж ног матери, возмущаясь бесцеремонным обращением. Со всех сторон хлынул холодный воздух! От света, слишком яркого даже сквозь закрытые веки, восприимчивый мозг моего проводника содрогнулся.
Через пуповину переселяюсь в мать и попадаю в океан эмоций головокружительной глубины. Я забыл выставить защиту, и меня захлестнули волны изнеможения и ликования, чувства потери и обретения, опустошенности, полноты и свершения, воспоминания о погружении и о любви, ранящей до крови, и твердое решение – больше никогда в жизни не обрекать себя на такую пытку.
Однако же пора браться за работу.
Другая юрта. Пламя очага, тепло, тени оленьих рогов. Я попытался определить наше местонахождение. Что ж, две новости: хорошая и плохая. Мой новый проводник – монголка в Монголии. А меня занесло гораздо севернее того места, куда отправился Бодоо. Я оказался близ российской границы, в сомоне{89} Рэнчинлхумбэ, на севере аймака Хувгел, недалеко от озера Дод-Цаган и города Дзулун. Стоял сентябрь, скоро начнутся снега. Повитуха была бабушкой младенца, которого я только что покинул. Она улыбнулась дочери и приложила к пуповине кусок льда, для обезболивания. Волосы у нее были тонкие, как паутина, лицо круглое, как луна. Где-то в юрте хлопотала тетушка, носила кастрюли с горячей водой, шкуры и отрезы ткани, что-то негромко напевала. Кроме этого протяжного напева, ничто не нарушает тишины.
Сейчас раннее-раннее утро. Роды были долгими, тяжелыми. Я притупляю боль, погружаю измученную мать в глубокий сон и помогаю истерзанному телу набраться сил. Пока она спит, я пытаюсь сообразить, где же я находился после того, как Сухэ-батор убил моего предыдущего проводника. Может, странная юрта мне просто привиделась? Значит, я грезил? Но разве это возможно? Ведь я – чистое сознание. Может ли у меня, как у людей, быть подсознание, о котором я ничего не знаю? И каким образом я заново родился в Монголии? Почему и благодаря кому? И кто был монах в желтом колпаке?
Откуда мне знать, не обитает ли во мне
