Я был свободен в мгновения полета, оплетенный густыми струями ревущего водопада, я понял каков был вкус того облака, что столь упорно пыталось удушить Не-меня своей вязкостью.
И ударившись о камни я упокоился в торжестве.
+++Урок 5.+++
— Сегодня ты грустен, Раб, меня это тревожит.
— Не обращай внимания, это так…
— Ты снова не понимаешь, но вспомни, ты ведь вчера пришел в хорошем расположении духа?
— Ты к чему это?
— Видишь, не смотря на то, что все написано на твоем лице ты стараешься скрыть обуревающие тебя чувства. Пойми, это тоже признак рабства, так в детстве ты скрывал от отца, что куришь, потом, что пьешь, хотя он насквозь видел твою детскую ложь. Так и сейчас ты не говоришь ни о своих поступках, ни о своих мыслях и чаяньях.
— Мой внутренний мир — моя собственность!
— Дурак, твой внутренний мир — потеха для окружающих, ты только теряешь в том, что пытаешься скрыть то, что и так вылезло наружу. Посмотри на детей с их непосредственностью — для них не существует необходимости лгать, придумывать причины и побудительные факторы. Ты не дитя — ты наделен уже способностью анализа, но то, что все свои боли и страхи ты загоняешь в себя не дает тебе возможности сделать объективные выводы об их природе и путях их предотвращения.
— Ты смеешься надо мной!?
— Опять — дурак. Сколько раз тебе повторять, что я никогда не говорю зря. Ты сейчас узнаешь о своем рабстве больше, чем когда бы то ни было, и как всякий Раб, ты отрицаешь наличие на тебе кандалов. И все из дешевой гордости.
— Ладно, я слушаю тебя.
— Не слушать надобно, а слышать. Ну да ладно, авось, дойдет до тебя волна… Твое спасение в непосредственности, только эта черта позволяет не опуститься на дно, и в тоже время не болтаться как говно по поверхности. Не бойся страха контраста — он рассеется не сейчас, так чуть погодя, но твои деяния кристаллизуютя в своей законченности, и на столе, рядом с вазой, ляжет гроздь винограда, с лозы твоих капризов, которые, перестав быть пугающе загнанными в угол, вспыхивают яркостью благородства и непредвзятости.
— Так все ж это — только слова.
— Нет, это — только буквы, а слова ты вылепишь сам. Если найдешь в себе для этого смелость.
О причиняемой Боли.
— Ты непримирим с собой, Раб. Как ты можешь говорить о прекрасном, если ты — всего лишь носитель чужой красоты, и совершенство чуждо твоему Я?
— Хозяин, почему ты мучишь меня неразрешенностью?
— Я просто пытаюсь понять мотивацию твоих поступков.
— Каких?
— Неужели ты не понимаешь? Хотя понять ты и не можешь, поскольку не осознаешь верности своих деяний в момент их совершения. Иногда.
— О чем ты?
— Ты, сам того не замечая (хотя что ты — Раб можешь заметить, пожимает плечами), творишь своими руками необходимое зло. Молчи! Ты не идеален, я бы даже сказал, далеко не идеален, но создаешь хороший образ, который сам же рушишь, низводя свою мудрость до уровня низкосортного анекдота, а любовь — до уровня интрижки в подворотне.
— Неужели, — с сарказмом.
— Да, именно так. Раб, ты сам не замечаешь как правильно ты преподносишь себя: ложный — не найдет тебя под маской, но истинный — увидит и сорвет маску с твоего лица. Единственное, что ты можешь сделать — это подарить ему свой свет, поверь, у тебя его в избытке, и нежно причиняя боль, не дай уверится в твоей истинности. Ты — должен быть жестоким к тем, кто любит тебя, тогда в своем страдании ты породишь еще большую любовь…
— Но это же низко!
— Зато правильно.
— Хозяин, ты говоришь о подлых вещах.
— Не путай мудрость с подлостью. Но ты не сумеешь так, как правильно, так что постарайся дарить свой свет без разбору, но учись вовремя делать больно, поскольку возникнуть может иначе Великое Разочарование.
— Ты думаешь, Хозяин?
— Я знаю.
Проводя рукой по шелку, сквозь кожу лайковой перчатки, я ощущаю каждую паутинку несчастного насекомого, которое волей судьбы вынуждено одевать модниц. Но мне становится страшно, когда я представляю мир в шелковой паутине.
Присмотрись к телефонным проводам.
Притворись самим собой сегодня утром, и ты сможешь создать в своей груди чувство, сходное, по своей прихотливости, с океанским приливом — на берег будет выброшена мелкая рыбешка глупых страстей, и бесценные жемчужины переродившихся комплексов.
+++Монолог 2.+++
О прихотливости нашего воображения.
Как, все таки, много значит для нас физическое состояние бренной оболочки. Знаешь, Хозяин, меня гложут сомнения в правоте моих жизненных принципов. Я знаю, ты ответишь мне, что суть — природа беспринципна, и потому не имеет смысла создавать для себя какие-то ограничительные принципы — это лишь индикатор нашей ограниченности.
Я знаю все, что ты можешь сказать о Морали, но поверь мне, Хозяин, не стоит быть таким мелочным, не стоит отказывать себе в маленькой прихоти — мотивировать поступки и находить себе оправдание во всемогущей громадине Морали.
