А как найти хорошую работу в чужой стране, где ни родных у тебя, ни друзей? Да и с документами проблема: ехала я в Германию по студенческой визе, а для легальной работы нужна рабочая. Такую визу немцы никому нс дают, если ты не звезда Большого театра и не программист с мировым именем. Нo при этом масса народа спокойно работает, не имея никаких разрешений. Например, посещая однажды общественную уборную Котбуса, я познакомилась с украинкой, обилечивавшей народ на входе в это «удобство». Так что работы и Германии — завались, нужно только, чтобы кто-то вовремя подсказал — там-то и там-то требуется дешевая рабочая сила.
И вот тут подвернулся Брану…
Точнее, он не «тут» подвернулся. Брану постоянно приходил в бар Инесс вместе с другом Раде. Садились югославы за отдельный столик и накачивались пивом, только успевай им подносить тяжеленные литровые кружки. Эти здоровые, баскетбольного роста парни с круглыми бритыми головам» могли бочку пива за вечер выкачать, и ничего, ни в одном глазу. Как их звали на самом деле — Бронислав и Радован, или еще как, — и чем они занимались в Германии, и почему околачивались в латиноамериканском баре, а не накачивались сливовицей в обществе земляков? Никто не знал, да никто и не интересовался.
В первое время Брану пытался за мной ухлестывать. Мне он нравился, но… Учитывая мое темное прошлое и неопределенное будущее и во избежание всяких осложнений в настоящем пришлось мне наплести обычное, женское «не созрела для серьезных отношений» и предложить остаться друзьями.
Кто бы мог подумать, что мой вежливый ответ оскорбит югослава в лучших чувствах. Но Брану обиделся и стал мстить. Впрочем, делал он это мелочно: закажет больную кружку темного пива, а когда я принесу, начинает возмущаться на весь бар: «Я светлое просил, глухая обезьяна!» Но Инесс с ним поговорила, и Брану прекратил безобразничать…
Время шло, денег катастрофически нс хватало. Я распространила среди знакомых объявление: ищу работу, если кто-то знает место, подскажите! Понятно: если с утра до ночи работаешь в барс, то единственные твои знакомые — завсегдатаи заведения. Вот тут-то Брану и подвернулся…
Хорошо помню тот теплый, солнечный день конца октября. Я сидела в обеденный перерыв за столиком, пила кофе и читала газету рекламных объявлений, высматривая, не появилось ли подходящее объявление о работе? Брану подсел ко мне и спросил:
— Как поживаешь?
Общались мы по-немецки. Я давно заметила, что лучше понимаю иностранцев, говорящих по-немецки. чем природных бюргеров…
Я ответила — хорошо, и югослав неожиданно спросил:
— А почему ты не переедешь в Берлин? Или тебе нужна работа именно в Котбусе?
Я пожала плечами. В Берлин? Почему бы и нет? Мне все равно, где работать, если найдется подходящее место, готова отправиться хоть на нефтяную платформу на Аляске.
Брану чему-то обрадовался и стал перечислять достоинства смены места жительства. Он сказал, что его земляк и дальний родственник содержит в Берлине большой бар. Большой — то есть зарплата официантки там раза в три выше, чем здесь!
— А жилье? — скептически заметила я.
И с жильем нет проблем, объяснил Брану, в баре работают одни югославы, они живут в доме рядом с местом работы, там очень дешево сдаются комнаты с отдельной кухней.
— Ведь тебя устроит комната с отдельной кухней? — наивно уточнил он.
Должно быть, если бы я тогда ответила «нет». Брану, не задумываясь, предложил бы мне трехкомнатную квартиру с видом на Бранденбургские ворота. Но это я поняла гораздо позже! А пока предложение показалось мне заманчивым. Я решила съездить в Берлин, увидеть все своими глазами…
Обратно к Инесс я уже не вернулась. Может, хозяйка и обращалась в полицию с заявлением о пропавшей официантке, но вряд ли исчезновение иностранки сильно взволновало местные власти. Вряд ли меня долго искали. По крайней мере, Брану был настолько уверен в своей безнаказанности, что взялся отвезти меня в Берлин на встречу с «земляком» на собственной машине.
Бабушка Гедройц рассказывала, как после освобождения в пятьдесят четвертом году из карагандинского лагеря она впервые вышла за ворота — свободная! иди на все четыре стороны! — отошла метров триста от ворот лагеря, а дальше двинуться не смогла. Страшно! Страх парализовал и ум и волю. И от страха приключилась с бабушкой Гедройц медвежья болезнь. Так и добиралась она до железнодорожной станции: шаг вперед по дороге — шаг в сторону, в придорожные кусты, шаг вперед — шаг в сторону…
Так вот! — мысленно доказываю я кому-то, — со мной такого не случится! Хватит повторять печальное семенное прошлое! Достаточно не менее печального семейного настоящего! Я выйду отсюда. И не ползком, на полусогнутых, дрожа и шарахаясь от собственной тени. Я выйду отсюда свободной, живой и здоровой!
Хоть сто Райманов! Никто меня здесь не удержит.
День седьмой
