Поскольку я выжила, адвокат Бориса стремился изо всех сил внушить мне веру в крайне широкие взгляды моего мужа на такие устаревшие понятия, как супружеский долг и супружеская верность. Со слов адвоката выходило, что Борис скорее бы свечку держал над ложем любовников, а уж такое средневековье, как ведро с сборкой на голову! Фи…
— Почему же средневековье? — ответила я. — Совершенно нормальный, мужской поступок. Я его очень понимаю.
Адвокат зеленел, как тропический овощ авокадо…
— К тебе авокадо пришло, — мстительно объявляли близнецы, завидев знакомую лысину в конце коридора.
Каждое посещение адвоката напоминало древнерусскую засылку сватов: у вас товар, у нас купец, ясный сокол, свет Борисушка!
Верила ли я сама в то, что Борис пытался меня убить? Не знаю… А Саша Грушевский? Неужели это он хладнокровно запер меня и бросил в разбитое окно подожженный моток пакли? Неужели он стоял и слушал мои крики? Неужели Борис правда его подкупил, заставил?… Или Роберт? Неужели Роберт отомстил за отказ таким изысканно-жестоким способом?
Я пыталась это вообразить, но не могла. Во мне умерли чувства, словно выгорели. Даже к боли я стала относиться равнодушно, как к обыденному фону моей жизни. Но постепенно сквозь слой пепла стали пробиваться первые слабые ростки интереса к жизни. В голову пришел вопрос: каким образом я сумела выбраться из полыхающего хозблока?
Времени для раздумий имелось в избытке. Память понемногу возвращалась, но последнее, что я помнила, — как в разбитое окно хозблока влетела шаровая молния и как голубые язычки пламени заплясали по бетонному полу… Как же я смогла выбраться, если дверь хозблока снаружи закрыли на широкий засов? Прибывший на анонимный вызов наряд милиции нашел меня, лежащую без чувств, в дальнем сугробе возле дома. Рядом со мной валялась обгоревшая мужская куртка. Двери хозблока были нараспашку, внутри полыхал крематории. Я обгорела, но не до костей, даже глаза остались целы.
Самостоятельно выбраться я не могла, разве что в беспамятстве прыгнула в разбитое окно, в чем сама очень сомневалась, потому что лужа пылающей солярки отрезала меня от окна еще в начале пожара… Меня кто-то спас. Кто? Сам поджигатель? Попугал, пожалел и выпустил… А зачем ему это надо? Чтобы я увидела его лицо? Врач говорил: судя но тому, что я осталась жива, сразу после спасения мне делали искусственную вентиляцию легких, по методу рот в рот. Опять же кто? Патрульные милиционеры от благородной миссии моего спасения наотрез открещивались.
Было и еще кое-что странное в этом и без того запутанном происшествия. Как в руки следователя попали материалы слежки Грушевского за мной? Я точно помнила, что не взяла с собой саквояж, когда вышла из машины. — ведь когда на меня опрокинулось ведро с соляркой, обе мои руки были свободны. Я помню это очень четко, потому что вытирала лицо шейной косынкой… Значит, саквояж остался лежать в машине, на переднем пассажирском сиденье. Логично предположить, что он достался убийце, который разбил стекло машины и украл его. Близнецы донесли, что во время задержания у Грушевского при себе ничего, похожего на желтый кожаный саквояж от Tod’s, не оказалось… И еще не разузнали, что Грушевский тоже здорово обгорел, хотя и не так здорово, как я… И видели в этом торжество справедливости. Я же…
Затруднялась по сему поводу сказать что-либо. Самым странным и необъяснимым мне казалось то, что никто так до сих пор и не узнал, кто я такая на самом деле: ни следствие, ни муж, ни новые родственники… Если следователь располагал содержимым саквояжа, то у него должны были быть записи моего разговора с Германом, то есть следователь должен был знать обо мне все… А между тем самого-то главного он обо мне не знал! Возникало ощущение, что следствию подбросили только фотографии. Для чего? Придать мотив убийству.
Мне очень хотелось вспомнить, как я выбралась из огня на улицу, кто меня спас? Но вот ведь парадокс: всю жизнь Зоя Гедройц просила свой мозг отключить тот кусочек памяти, где прятались мучившие ее воспоминания. Теперь я упрашивала свое серое вещество, как Гюльчатай: «Покажи личико!» — но черная паранджа над памятью не поднималась. Я не могла вспомнить лица своего спасителя.
День шестидесятый после пожара
Итак, май цвел сиренью и гремел грозами. Борис изнемогал под тяжестью свалившихся на него уголовных обвинений. Лысый адвокат пытался втемяшить мне, что его клиенту присущи широкие взгляды на супружескую верность. Мой несостоявшийся убийца Грушевский парился на нарах следственного изолятора. Герман пребывал в вечности. А меня из палаты интенсивной терапии ожогового центра переместили в частную клинику пластической хирургии…
Наступила пора распрощаться с Зоей Гедройц навеки и помахать ей ручкой. Господи, какое же это облегчение: сбрасывать с себя лягушачью кожу! Помешать мне расквитаться с собственным вторым «я» мог только потолок палаты, упади он раньше времени мне на голову.
