А может, в кузине присутствовали и третья сторона, и четвертая?… Человек она многогранный, впоследствии мне пришлось в этом убедиться.
— Садитесь, — сказала я. — А то упадете. И не перебивайте? А то никогда не закончу. И слушайте…
День сто пятидесятый после пожара
Вот и все! Остальное можно вынести за скобки. Но с тех пор как я обрела свой голос, меня неудержимо тянет поболтать, а моей единственной собеседницей за все эти долгие летние месяцы была Даша.
Подруг из нас не получилось. Три месяца — слишком короткий срок, чтобы подружиться бывшим врагам. Но, провожая меня на Белорусский вокзал, к поезду Москва-Берлин кузина произнесла слова, от которых я бы расплакалась, если бы во время пластики лица мне не повредили слезные каналы:
— Ты самый близкий мне человек после Димочки и Мити! Ты мне больше, чем сестра.
— Да ладно, — я растроганно хлюпнула носом. Плакать нельзя, ресницы отклеятся.
Митя и Рубен, которою после возвращения из Англии домашние снова звали Димочкой, караулили у вагона гору моих чемоданов. Когда я зашла в вагон и выглянула в открытое по случаю августовской жары окошко, Митя, ребенок и Даша стояли на платформе, сцепившись руками, как Вицин, Моргунов и Никулин. Счастливые молодожены махали мне на прощание. Димочка тоже хотел помахать, но у него не оказалось третьей. свободной руки, и тогда он принялся мотать головой, как молодой бычок.
Итак, я уезжала из этого города. Уезжала далеко и навсегда. И меня не мучила дорожная ностальгия. Уезжала я с легким сердцем и с таким же легким кошельком, в полную неизвестность. После множества операций мне не рекомендовалось летать самолетом, потому пришлось довольствоваться поездом. Берлин не был конечным пунктом моего назначения. В Германии я хотела повидаться с бабушкой Гедройц, которую давно не видела. Я не опасалась травмировать старушку своим внешним видом. Братья сказали, что бабушка Гедройц давно перестала их узнавать и принимает близнецов за своих давно умерших братьев, Людвига и Франса, с чем мальчишки не спорят.
Из Германии я думала переехать в Англию и там ждать, когда братья окончат школу и определяться с дальнейшей учебой. Чем я буду заниматься в Англии, не хотелось задумывать наперед.
Достижением отечественной косметической хирургии было то, что при встрече лоб в лоб от меня не шарахались незнакомые люди. Но каждый раз, когда я ловила на себе слишком пристальные взгляды, мне становилось неуютно.
Вот и сейчас: стоило мне появиться в купе, как мой попутчик — приличный пожилой господин — поерзал, поерзал на своем месте, схватил кейс и вышел в коридор. Я не удержалась и посмотрела на себя в зеркальце пудреницы. Ничего страшного я там не увидела, но за полгода ежедневных встреч даже горбун из Нотр-Дама покажется симпатягой.
Наконец поезд плавно тронулся. Поплыли мимо кирпичные вокзальные пакгаузы, стоящие на запасных путях составы, грузовые вагоны, бетонные ограждения, расписанные уличными художниками… Вечерняя Москва промчалась мимо в последний раз: с ультрамариновым вечерним небом, с красным горизонтом, с розовыми прожекторами осветительных мачт, острыми силуэтами здании, мостами, проспектами, китайскими стенами спальных районов…
Даша согласилась выполнить мое последнее поручение, оно же и пожелание: встретить Сашу Грушевского у ворот Бутырки, передать ему конверт с деньгами и своими словами извиниться от меня за все… На прошлой неделе Грушевского выпустили на свободу, сняв с него обвинения. Вряд ли деньги могли компенсировать человеку потерю полугода жизни и подорванное здоровье, но это все, чем я могла отблагодарить своего ангела-хранителя.
Кузина поручение выполнила. Вернулась задумчивая, сказала:
— Жаль, что Вера не попала на его место! — И больше ничего членораздельного я из нее не вытянула.
Вере удалось сбежать за границу… Впрочем, мне ли злобствовать? Давно ли я сама дрожащей лапкой протягивала таможеннику чужой паспорт и блеющим голоском отвечай на его вопросы? Может, в том и заключается высшая справедливость, что мы с Верой поменялись местами и теперь она оказалась в моей шкуре?
Вместе с Верой в неизвестность канул и мой желтый саквояж, который не давал ни сна, ни покоя Даше, оказавшейся еще одной свидетельницей преступления. Кузину угораздило вернуться домой именно в ту минуту, когда Вера, возбужденная, ошеломленная, бежала по аллее от дома к своей машине. В охапке она сжимала желтый саквояж с лейблом Tod’s — это кузина запомнила хорошо.
Столкнувшись нос к носу с дочерью Бориса, Вера от неожиданности изменилась в лице. Не проронив ни звука, она прыгнула в машину и умчалась, оставив Дашу стоять с разинутым ртом посреди подъездной аллеи.
