Вечером, уже в сумерках, за воротами послышался шум автомобиля. Вернулся Герман. Но приехал он не один и не на своей машине. Гопника я знала, остальных двоих — нет, но в то время меня волновало другое: поместимся ли мы всей компанией в машину? Впятером, да еще коляска с ребенком? Тесновато.
— Куда ты? — остановил меня Герман, поймав за локоть.
Вопрос мне не понравился, но я не заподозрила в поведении Германа ничего, кроме желания показать, кто из нас двоих хозяин положения.
Я ответила:
— Иду собирать вещи. Ведь мы возвращаемся в Москву?
Герман ответил:
— Хорошо. Иди.
Я собралась, взяла на руки Димочку. Мы вышли во двор и сели в машину: Герман — на переднее сиденье рядом с водителем, я с малышом — сзади. Справа и слева от меня сели незнакомые парни.
Стемнело. Я не видела, куда мы едем, но даже если бы видела, это ровным счетом ничем бы нс помогло. Подмосковье — местность для меня не менее чужая, чем тропические джунгли.
Проехали какой-то населенный пункт, по-провинциальному скупо освещенный, и снова потянулся с обеих сторон дороги лес. Один раз пересекли железнодорожный переезд — я заметила сигнальные красные огни семафоров и будку дежурного.
Меня охватывало беспокойство, но, когда я вопросительно смотрела на Германа, он спокойно кивал в ответ, и я… Не знала, что и думать. Одно знала точно: мы едем не в Москву. Наконец машина въехала во двор какого-то частного дома и остановилась.
— Вылезай! — сказал сидевший рядом со мной парень.
— Зачем?
— Говорю, вылезай.
Я вышла и огляделась по сторонам, но получила толчок в спину.
— Не оглядывайся!
— Мешок бы ей на голову, — посоветовал кто-то.
— Ребенка уронит.
— Смотри в землю, ты!
Меня зажали с трех сторон и буквально поволокли под руки к крыльцу. Я успела заметить, что это снова дача, но уже чужая, гораздо скромнее Дашиной. Обычный дом-скворечник, окна закрыты ставнями, три ступеньки под козырьком крыльца, темные сени. Из сеней меня втолкнули в комнату. Зажегся тусклый верхним свет. Я увидела старую мебель. Рядом была крошечная кухня с газовым баллоном и плитой. Крутая деревянная лестница вела в мансарду.
Я обернулась к Герману, единственному человеку, которого знала и уже поэтому нс могла бояться.
— Гера, что это значит? Почему мы приехали сюда?
— Потому. Все остаются на своих местах.
— Что случилось? Даша звонила?
Герман оглянулся на своих приятелем и кивком предложил мне подняться наверх. С Димочкой на руках я с трудом вскарабкалась следом за ним в единственную комнату на втором этаже. Вошли. Герман плотно прикрыл за собой дверь. Обернулся и посмотрел на меня.
И тут вдруг я поняла, что именно появилось во взгляде Германа в тот вечер, когда мы держали военный совет в Дашиной спальне и я вошла с подносом… Я почувствовала в Германе перемену, но не могла найти для нее нужное слово. Он смотрел на меня озадаченно, задумчиво, с интересом, с уважением — да, все это так… Но было в его взгляде еще что-то, чего я не могла угадать.
Теперь я поняла!
Он смотрел на меня с сожалением!
Сожаление! Вот нужное слово.
У меня упало сердце. Я поняла, что попала в беду, в очень, очень большую беду. Прижимая Димочку к груди, прошептала:
— Гера, что ты задумал?
Почему-то я сразу поняла, что он здесь главный и это его решение…
Герман подошел, присел на кровать. Сказал:
— Ты, детка, дура, хоть и умная. Попадаются среди женщин такие экземпляры. Странные вы, женщины. С мужиками в этом смысле все гораздо конкретнее, сразу видно: этот умный, этот дуб дубом. А женщины — не пойми что. Вроде вот только что была дура дурой, хоть в лоб стреляй. А вдруг брякнет что-нибудь, так и упадешь — гений, бриллиант чистой воды! Да за такую идею, как ты подкинула, хочется вот что с тобой сделать!
Он привлек меня к себе и поцеловал. Димочка на моих руках недовольно заерзал. Герман забрал его у меня, поднял под мышки, комично пропищал голосом Пети-Петушка:
— Несет меня лиса-а за темные леса-а, за синие горы!.. — и, обернувшись ко мне, добавил: — Кто сказал, что выкупа не будет? — подмигнул, совсем как в тот вечер у Даши, словно между нами была общая тайна.
Я молча смотрела на Германа, боясь поверить своим ушам.
Он сунул ребенка в манеж, стоявший в углу комнаты и наверняка заранее припасенный. Бросил ему для развлечения резиновую игрушку:
— Сиди тихо, пацан, не мешай дяде с тетей разговаривать!
Присел рядом со мной на кровать, взял меня за руки повыше локтя, сказал:
— Не бойся. Тебе мы ничего не сделаем.
— А я и не боюсь, — совершенно спокойным голосом ответила я, глядя Герману прямо в глаза.
Больше всего мне не хотелось, чтобы он заметил, как мне страшно!
Герман взял меня за подбородок, словно хотел рассмотреть повнимательнее.
— Другая на твоем месте стала бы визжать, плакать. А ты ничего, держишься.
— А мне поможет, если я заплачу?
Он криво усмехнулся:
— Вряд ли.
— Тогда зачем?
Он признался:
— Всегда считал, что женщин надо употреблять только по прямому назначению, но ты…
Я перебила его:
— Пожалуйста, без биологии. Даша уже знает? О том, что ты затеял?
— Ее муж знает, — ответил Герман. — Меня в данный момент больше интересует он.
