Но у них снова что-то сорвалось! В три часа дня Димочку привезли обратно. Я слышала внизу его плач, но мне малыша не принесли. Внизу слышался шум голосов, все кричали, перебивая друг друга. Затем временно наступала гнетущая тишина, потом — взрыв голосов. Через некоторое время — снова тишина. До меня дошло, что они говорят по телефону. Снова ругань, крики, затем вдруг выстрелы. И гробовая тишина. Перестреляли они друг дружку, что ли? Я вжалась в угол, умирая от страха.
— Идем! — На пороге стоял мой охранник.
Я узнала его по черным туфлям с металлическими пряжками. Охранник взмахом ствола приказал идти за ним.
Стараясь не думать, куда он меня ведет и зачем, я спустилась на кухню. Под ногами, на полу, на плитке, я увидела пятна крови.
— Посмотри, что с ним, — приказал охранник, ткнув стволом мне в спину.
Знакомый гопник, согнувшись, сидел на табурете, держался за окровавленный бок и тихо выл. При виде раненого тупое оцепенение слетело с меня вмиг.
— О, господи, я же не врач!
— Заткнись, сука! — сквозь слезы провыл гопник.
Ах так? Раз ты можешь материться, значит, еще не подыхаешь! — решила и, стиснув зубы, осмотрела его рану. Это была даже не рана, а царапина. Пуля вырвала кусок мяса в боку и прошла по касательной. Я промыла ее марганцовкой, с удовольствием прижгла йодом, залепила пластырем и забинтовала. Закончив свою работу, вызывающе посмотрела на Германа.
— Все?
Он мягко ответил:
— Все. Молодец. Иди наверх.
Странно, но похвала его была мне приятна. Я осмелела окончательно.
— Где Димочка? Я хочу его видеть.
Герман неопределенно махнул рукой.
— Его пора кормить! — сказала я.
— Не надо.
— Ребенок болен! — настаивала я.
Запищал на столе телефон, облепленный проводами. Герман сделал жест рукой — всем застыть и заткнуться. Все застыли. Телефон тоскливо звонил, на экране бежали цифры… Вдруг Герман рявкнул:
— Да отведите же ее наверх!
Охранник толкнул меня стволом между лопаток.
— Вперед!
Затем они снова уехали и снова вернулись. Уже был вечер. Меня позвали вниз, к ребенку. Когда я увидела Димочку, мне стало страшно. Он похудел, осунулся и стал похож на печальную обезьянку в зоопарке. Мне разрешили его покормить, но через полчаса малыша снова стало рвать.
— Скоты. Гера, они ничего не дадут! — услышала я приглушенный разговор на кухне. — Скорее пацан сдохнет, вот увидишь. Что будем делать?
Ответ Германа я не расслышала. Раненый гопник, спящий на диване в холле, повернулся и захрапел, заглушая все звуки. Рука его безвольно свесилась на пол, челюсть отвисла.
За мной никто не следил. Охранник присоединился к совещанию на кухне и стоял, повернувшись ко мне спиной. Я обернулась на входную дверь. Какой соблазн — попробовать тихо подойти и повернуть ручку… Словно услышав мои мысли, охранник обернулся ко мне.
— Закрыто, — предупредил он, стволом указывая на дверь. — Можешь даже не посматривать в ту сторону.
На кухне громко захохотали. Вышел Герман, сел со мной рядом, дружески обнял за плечи.
— Что вы ржете? — с упреком сказал он, поправляя прядь волос у меня над ухом. — Зачем обижаете девушку? Это наш маленький духовный вождь, организатор и вдохновитель. Куда ей бежать? Ей бежать некуда. На свободе ее, в отличие от вас, ждет Бутырка. А что? Вас она не знает. Меня при любом раскладе выгородит мамаша младенца. Считайте, меня вообще здесь нет. Эта гнида, — он кивнул па раненого гопника. — зашьется так, что за сто лет не откопаешь. Одну ее все знают, и ей одной париться за всех. И если киндер, не дай бог, помрет… Ей придется сидеть за убийство, лет эдак семь-восемь. А вы ржете, обижаете девушку!
Его речь возымела действие: у подельников настроение резко повысилось. Зато у меня оно упало до минусовой отметки.
Если даже Димочку вернут родителям живым, то меня живой отсюда выпускать не было смысла. Слишком много знаю… Даша в самом деле будет молчать или все свалит на меня… Если уже не свалила! На месте ее мужа я бы давно заподозрила няньку. А если нянька дала деру, значит, замешана и виновна.
Ребенка у меня снова отняли. Может, думали. что это я его напичкала чем-нибудь до температуры» надеясь таким образом ускорить освобождение? Меня заперли наверху.
Оставшись одна, я осмотрела стены и потолок мансарды. Если я хоть что-нибудь смыслю в строительстве, под двускатной крышей обязательно находи гея чердак. А на чердаке — слуховое окно, хотя бы крошечное окошко. Подельники Германа про меня забыли, даже охранник не проявлял особой бдительности. Кажется, они на самом деле решили, что деваться мне некуда.
Я открыла дверь на лестницу, чтобы услышать шаги, если кто-нибудь захочет проведать меня. Среди прочих вещей, прихваченных на дачу, я нашла косметичку со всякими причиндалами вроде зубной щетки, пилки для ногтей и маникюрных щипчиков. Где при помощи ножниц, где руками я принялась отдирать от потолка лист гипсокартона. Хорошо, гипсокартон оказался не импортный, а отечественный, тонкий.
