— Я поднимаю, — начал он, — этот сосуд за ныне покойных представителей старой Грузии, блаженной памяти Арчила и Дареджан Мдивани. Мне говорили, что достопочтенная Дареджан наизусть знала «Витязя в тигровой шкуре». Это бессмертное произведение было лучшим и обязательным приданым для каждой грузинки. Из поколения в поколение передавалось слово, написанное десницей великого поэта, книга, ставшая светской библией грузин!
Платон еще долго говорил о семьях, «отмеченных особой божественной благодатью, из века в век продолжающих свой род и делами своими утверждающих его бессмертие». Он так вознес Арчила и Дареджан, такой воскурил им фимиам, что Отия, Тереза и Бабо прослезились.
— Миленькие мои, как говорит! — восторгался расчувствовавшийся Отия, вытирая глаза большим шелковым платком.
С особенным подъемом произносил Платон тосты за женщин. Бабо зарделась от восторга, когда он сравнил ее с колхидской красавицей Медеей.
— Медее, — говорил тамада, — ведомы и горячая страсть и холодная устремленность орлиных глаз! Ее руки умеют и ласкать и показывать когти тигрицы! Ее уста, открытые для любовных лобзаний, могут в одно мгновение наполниться ядом. Она двойственна, как Пантезилея, обнажающая грудь, чтоб погубить Ахиллеса…
— Ну, оседлал своего Пегаса! Не слушай, а то зачарует! — пошутил Иона, наклоняясь к Бабо.
Спели «Мравалжамиер», затем «У веселого хозяина» и еще несколько застольных песен. Дата Кипиани, Сандро Цулукидзе, Коция Чхеидзе и Иона обладали прекрасными голосами. Но тенор Отия, звонкий, задушевный, привел Платона в такой восторг, что он поднял рог и предложил выпить за хозяина тост «экстра».
Платон опорожнил рог и облобызал Отия.
— Так захвалил, так расписал меня, что дальше некуда, — расплылся в улыбке Отия.
— Не беда, что ты старик, — кричал ему Дата Кипиани, — ты хоть и старый, а все же лев!
— Старый лев. К нашему прославленному Отия это очень подходит, — подхватил Коция Чхеидзе.
— И вовсе я не стар, миленькие мои, — поспешил возразить обоим Отия. — Откуда вы взяли? А что я лев, так это действительно так, в особенности по сравнению с тобой, — вступил он в спор с худым, затянутым в черкеску Коция.
— Правильно, уважаемый Отия, вас никак нельзя назвать стариком. Я бы даже сказал, что вы моложе всех нас… — начал было Платон и осекся, прерванный голосами уже повеселевших гостей:
— Лев! Отия — Лев!
Но тут Отия решил прикинуться несчастным:
— Нет, миленькие мои, какой я лев! Выгоняют меня из гнезда моего, и я ничего не могу поделать…
Дата подбодрил его:
— Не горюй, Отия. Разве я не с тобой? Никто тебя не посмеет тронуть.
Гости пьянели. Рог передали Ионе.
— Ну крепкое твое цоликаури, сразу в голову ударяет, — как бы упрекнул он хозяина и бросил рог Корнелию. — Пей, вояка! Чего сидишь, как жених?
Отия нравилось, когда у него за столом начиналось состязание в выпивке. Он привлек к себе Иону и поцеловал его. Иона принял недовольный вид:
— Не выношу поцелуев старых бородачей!
— Подумаешь, какой курчавый юнец!
Несмотря на протесты Терезы, Иона все же заставил Корнелия опорожнить рог.
— Миленький ты мой, племянник дорогой, пей, пей! — приговаривал Отия, глазами, полными любви, следя за Корнелием. — Это же настоящий виноградный сок, не повредит он, впрок пойдет, как материнское молоко. — И, когда Корнелий выпил, старик мечтательно произнес: — Эх, племянник, если б ты знал, сколько я выпил этого соку за свою жизнь! А как кутил в твоем возрасте!
Веселье нарастало.
— Я прошу вас, — кричал Платон хозяйке дома, — удостоить нас вашей игрой на дайре, а также лезгинкой! Иначе зачем мы приехали в Зедазени?
— Дайру, дайру! — требовали гости.
Беглар поднялся, прошел в гостиную и, сняв со стены дайру, зашел с нею в кухню, чтоб погреть ее над огнем. Нагрел так, что она от прикосновения руки уже начинала звенеть, и передал дайру Бабо.
Все приготовились слушать.
— Я буду играть после того, — поставила Бабо условие, — как вы, уважаемый Платон, произнесете еще один тост.
— Просим, просим! — раздалось со всех сторон.
Платон вопросительно взглянул на Бабо, потом перевел взгляд на Иону и взял азарпешу.
— Хорошо, ваше условие, прекрасная из прекрасных, я принимаю, — произнес он торжественно. — Итак, разрешите поднять эту чашу и выпить ее за здоровье редкого по своим душевным качествам и в то же время весьма странного человека, бескорыстного общественного деятеля и подлинного благодетеля Карисмерети, уважаемого всеми нами Ионы. Все мы его знаем именно таким. А то, что я думаю о нем, я скажу ему сейчас стихами.
Солнце уходило за лес, окутанный предвечерней мглою. Алый закат освещал напряженное, как у актера, лицо Платона, устремленные вдаль глаза. Иона с трудом скрывал охватившее его волнение.
Помолчав немного, Платон начал:
