— Нате, возьмите, милые мои, мой «смит». Неужто из-за него вы пришли меня убивать? — дрожа от страха, бормотал Отия.
Бабо выхватила из ножен кинжал брата и, потрясая им, кричала в ярости:
— Отойдите от моего брата! Не подходите близко!
Вооруженные винтовками люди отступили назад. Один из них попытался ее утихомирить.
— Не бойся, не кричи, — сказал он ей, — убивать мы никого не будем, мы не разбойники.
К Бабо подошел Беглар.
— Успокойтесь, ради бога! — сказал он ей. — Дайте мне кинжал.
Но она продолжала кричать, размахивая клинком:
— Пусть не трогают моего брата, не то раскрою всем головы!
Один из крестьян сжал ей руку и вырвал кинжал. Обезумев от ярости, она взбежала по лестнице, бросилась в спальню, где на стене висели ружья. Но там уже ничего не было…
— Отпустите моего брата! — кричала она, спускаясь обратно во двор.
Беглар схватил ее за плечи и с мольбой взглянул ей в глаза. Бабо не стала вырываться из его рук. Напротив, прижалась к его груди.
— Беглар, — умоляюще зашептала она, — ради меня ты должен спасти Дата. Если они убьют его, я сойду с ума, я…
Коренастый человек вел в это время разговор с Ионой. Это был Ермиле Энделадзе. Из его слов Иона понял, что крестьяне хотят арестовать мужчин, находящихся в доме Отия.
Иона попытался взять под защиту хотя бы Платона и Эстатэ с семьей.
— Это мои гости, понимаешь? — объяснил он Энделадзе.
— Хорошо, их мы не тронем.
Услышав этот разговор, Вардо и Тереза немного успокоились.
— Не бойся, Нино, — тихо сказала Вардо дочери, приложив к ее виску мокрый платок. — Они арестуют только Кипиани и его друзей, нас они не тронут.
Тереза погладила девушку по голове:
— Успокойся, милая, успокойся…
Нино сидела, прижавшись к матери. Корнелий стоял в нескольких шагах от них и наблюдал за тем, что творилось во дворе. Время от времени он с беспокойством поглядывал то на мать, то на Нино. Вдруг один из крестьян, в солдатской одежде, с лицом, прикрытым башлыком, толкнул его под локоть:
— Корнелий, почему сам девушку не успокоишь?
Корнелий удивился: кто это назвал его по имени.
Голос, хотя крестьянин обратился к нему полушепотом, показался знакомым.
— А ты кто? — спросил он.
В ответ последовал знак — молчать.
Было уже далеко за полночь. Со стороны Карисмерети послышались выстрелы. Кипиани вздрогнул. «Напали на мой отряд», — подумал он. Хмель уже давно вылетел у него из головы, он понял, как ошибся, когда, оставив отряд, отправился на кутеж в Зедазени. «Хотя бы мои там устояли да как следует проучили этих мерзавцев!» — молился он в душе.
Стрельба в Карисмерети усилилась. Крестьяне окружили Кипиани, Чхеидзе и Цулукидзе и повели к воротам. За ними с криком бежала обезумевшая Бабо. Эстатэ и Платон, отойдя в сторону, совещались, что предпринять.
Раскрыв жестяную коробку с табаком, Доментий свернул из газетной бумаги цигарку и взглянул на Иону:
— Всех узнал… Все здешние… Туриашвили, Гелашвили, Абесадзе…
Корнелий теперь догадался, что толкнувший его человек был Ражден Туриашвили, служивший вместе с ним в батарее.
Возле балкона, поодаль от стола, стояли ошеломленные Саломэ, Евпраксия, Датуа и Ермиле — прислуга Отия — и молча поглядывали на сидевшего за столом барина.
— Как же это они так прошли, — спросила тихо Саломэ Датуа, — что и собаки не залаяли?
— Может, и лаяли, да разве услышишь что за этой дайрой да «чари-рама»…
На столе все было перемешано, стулья опрокинуты. Тереза и Вардо все еще сидели за столом и успокаивали Нино. Против них полулежал осоловевший от хмеля и онемевший от страха Отия. Он бессмысленно глядел на сестру и удивленно повторял одно и то же:
— Господи, да что ж это такое?..
Стрельба в Карисмерети не прекращалась. Через некоторое время двор Мдивани наполнился соседями, собралась вся деревня. Отия не поднимался со своего места. На вопросы не отвечал и, тараща глаза, едва ворочая языком, словно парализованный, в недоумении спрашивал каждого:
— Да что ж это такое, господи?..
— Неужели ты не понимаешь, что такое?! — закричала Тереза. — Мир рушится — вот что такое!
Крестом господним заклинаю —
От глаз моих ты грудь прикрой,
Когда я на нее взираю,
Потом брожу я сам не свой.
Бабо почему-то стала торопить гостей укладываться спать. Семье Макашвили она отвела переднюю комнату-кабинет. Платона, Степана, Иону и Корнелия разместила в гостиной, а Терезу уложила в своей спальне.
Свалившийся на постель Отия заснул беспокойным сном. Он тяжело дышал, храпел, присвистывал носом, бормотал что-то невнятное, метался, словно кто-то его душил. Комнату слабо освещал ночник под синим абажуром. Бабо, как тень, то заходила в спальню, то куда-то исчезала, то снова появлялась.
— Легла бы ты тоже, — сказала ей наконец Тереза.
Бабо присела на кровать и стала раздеваться. Отия храпел все громче и громче. В горле у него клокотало, нос издавал странные звуки.
— Задыхается, несчастный, а все пьет, — вздохнула Тереза.
— С тех пор как крестьяне начали безобразничать, он совсем спился, — пожаловалась Бабо.
