Пытаясь внушить молодому человеку мистический ужас перед неведомым, Платон разглагольствовал о бренности земной жизни, о предначертанной гибели человечества, о неминуемой мировой катастрофе. Он мнил себя сейчас великим учителем и видел в Корнелии своего ученика. Но ученик оказался неожиданно дерзким, столь несговорчивым, что сам начал поучать «учителя».
— Простите меня, — прервал он Платона, — скажу вам искренне, прямо. Вот вы столько говорите о религии, о философии, о Христе, об обреченности мира и человечества, говорите о чем угодно, о самых отвлеченных вещах, но почему вы не обмолвитесь ни единым словом о наших днях, о тех грандиозных событиях, которые происходят на земле? Гибель мира и всего человечества — это миф, в который не верит никто. Не верите и вы! Странные вы люди, декаденты! Вместо того чтобы сокрушаться по поводу предсказываемой вами гибели мира, о грядущей трагедии человечества, думали бы вы лучше о трагедии своей страны, о своем народе. Слышали, что немцы творят у нас?.. Слышали, что Нури-паша свои войска по нашей железной дороге перебрасывает к советскому Баку? Слышали, как безобразничают — и даже в Тифлисе — немецкие и турецкие офицеры?.. Меньшевики расхваливают немцев и цепляются за них потому, что спасают свою власть. Они знают хорошо, что ни одного часа не продержались бы в Тифлисе, если бы не немецкие войска!.. Сегодня немцам, ну, а завтра кому они будут служить и продавать свой народ?.. Вы…
Платон не дал договорить Корнелию и в страшной ярости обрушился на него:
— Да будет вам известно, молодой человек, что мы люди не военные, не манекены, предназначенные для войны! Мы не педагоги и не проповедники христианской морали. Мы не политические деятели, не социалисты-пропагандисты. Мы — поэты! Мы — жрецы и кудесники! Нам нет дела до какого-то там переустройства общества. Мы не желаем обманывать себя всякими иллюзиями социализма. Для нас не существует ни добра, ни зла… Нам все подвластно: мы можем ад превратить в рай и наоборот.
Корнелий не сомневался уже, что перед ним не совсем нормальный человек.
Часы глухо пробили два. Кругом царила тишина. Корнелию стало жутко. Глаза Платона сверкали, как у человека, одурманенного гашишем. Черная шапочка на голове делала его совсем похожим на сумасшедшего. Он уже не лежал, а сидел на постели.
И вдруг новоявленный кудесник закончил свою тираду патетической фразой из Ницше:
— «O Mensch, gib acht, was spricht die tiefe Mitternacht…»[7]
Не успел Платон окончить цитату, как окна гостиной озарились пламенем далекого пожара и раздался лай собак. Все выбежали на балкон. Наскоро одевшись, Платон тоже выскочил. Вздуваясь огненными облаками, неслись с горы дым и искры. Потом пламя ярко вспыхнуло и столбом поднялось к небу.
— Где это?! — воскликнула Тереза.
— Проклятые народогвардейцы подожгли дом Георгия Абесадзе, — ответил всезнающий Доментий.
Отчаянные крики женщин, доносившиеся из деревни, угнетающе действовали на Корнелия.
— Мы так оторваны от жизни, что не можем осмыслить всю глубину разыгрывающейся сейчас трагедии. Нас пугают большевистской анархией, большевистским варварством, а это что такое?.. Вот о чем говорит ваша глубокая полночь! — резко крикнул Корнелий Платону.
— И этот пожар, и людские трагедии, о которых вы так печалитесь, — все это лишь суета сует…
— Нечего сказать, все вверх дном переворачивается, а вы — суета сует! — с еще большим раздражением произнес Корнелий. — За что они жгут хижины этих бедняков? Нет, я больше не могу, не могу! И я вот прямо вам заявляю: я за них, за всех тех, кого вы…
— Этого еще недоставало! — с горечью прервала сына Тереза.
Эстатэ иронически посмотрел на Корнелия.
— Я думаю, — произнес он нараспев, — что большевики обойдутся как-нибудь без вас.
Иона возмущался вместе с Корнелием:
— Нет, я завтра же еду в Зедазени и поговорю с полковником Ревазишвили. Больше этого терпеть нельзя.
— Все это надоело мне до смерти, — заявил в свою очередь Платон. — Опротивели все эти войны, все эти смуты! Оставляю ваш ратный стан. Остается только одно — удалиться, как мечтал Флобер, в башню из слоновой кости…
Много ужасов мне приходилось видеть в моей жизни. Давай погляжу и на этот.
Народогвардейцы объезжали покоренные села, обирали крестьян, жгли дома повстанцев, бесчинствовали. В Саркойе они явились в дом к столетнему Теоде Туриашвили.
Теоде вступил с ними в спор:
— Безбожники! Да мыслимо ли, чтобы одна деревня могла прокормить столько людей?
Народогвардеец полоснул старика нагайкой.
— Большевиков небось хорошо кормили!
