— Сказала бы, да боюсь, что выболтаешь…
— Нет, клянусь отцом, никому ничего не скажу.
— Пока мы были в Квишхетах, Корнелий жил с Маргаритой Летц.
— Неправда, после этого письма, — Нино посмотрела на письмо, написанное Корнелием в ресторане, — он не мог это допустить!
— Ну, так знай, что в ту же ночь, когда они проводили нас в Квишхеты, Маргарита была с ним в ресторане, в отдельном кабинете, — злорадствовала Эло.
Чтобы не разбудить няню, она говорила шепотом, но слова, сказанные шепотом, еще сильнее действовали на Нино.
— Не верю, не верю! — замахала она рукой.
— Понятно: ты ослеплена своей любовью.
— Скажи, от кого ты все это узнала, тогда, может быть, поверю.
— Скажу тебе, а ты передашь своему Корнелию или еще кому-нибудь.
— Никому не скажу. Скажи, от кого ты узнала, от кого? — умоляла Нино.
— От Миха.
Нино вскочила с постели, накинула платье и, выбежав на балкон, разбудила Миха.
— Оденьтесь и сейчас же приходите к нам в комнату!
Возвратившись обратно, она присела на кровать и лихорадочно горящими глазами уставилась на дверь в ожидании Миха.
Через открытую дверь в комнату смотрела непроглядная ночь. Вскоре в темной раме показалась согнувшаяся фигура Миха. Воротник его пиджака был поднят, волосы всклокочены, глаза бегали, как у пойманного вора. Он робко на носках вошел в комнату.
Нино тихо расспросила его обо всем. Миха подтвердил сказанное женой. Потом все разошлись по своим углам.
«Рано или поздно надо было сделать ей кровопускание», — оправдывала себя Эло. Миха вернулся на балкон, сел на кровать и стал опасливо вглядываться в темноту.
Нино лежала на спине у открытого окна и, тяжело дыша, глядела в звездное небо. Вдруг в глазах у нее потемнело. В ушах поднялся невероятный шум, руки и ноги похолодели. Ее охватила нервная дрожь. Тело свела страшная судорога.
В комнату вбежала разбуженная няней Вардо. Нино накрыли тремя одеялами, дали капли. Саломэ обложила ей ноги бутылками с горячей водой, завернутыми в полотенце. Но ей не стало легче.
Эстатэ и Миха помчались за доктором. «Боже мой, что я наделала», — раскаивалась перепуганная Эло.
Когда острый приступ нервного припадка у Нино прошел, Эстатэ решил, что теперь он может поехать в Батум.
— Береги Нино, — сказал он перед отъездом жене, отозвав ее в сторону. — Ни слова о Корнелии. Бедняжка, как она перемучилась, на себя не похожа. Корнелию объясни, что из Кобулет ей сейчас уезжать нельзя. Да и он сам это поймет, когда увидит ее. Смотри, чтобы Нино не оставалась с ним наедине. Боже мой, до чего мы дожили! Воспитываешь единственную дочь, а потом явится какой-нибудь негодяй — и извольте радоваться…
Евтихий позвал экипаж, и Эстатэ поехал на станцию.
Когда поезд миновал Кобулеты, Корнелий предался созерцанию моря. Казалось, оно дышало, жило своей особой, непонятной и неизведанной жизнью. Бесконечной чередой на берег набегали волны и разбивались о скалы, на которых высились развалины древней крепости Цихис-Дзири.
Созерцание моря настолько увлекло Корнелия, что он не заметил, как поезд миновал Чакву и Махинджаури, подошел к Батуму.
По перрону батумского вокзала прохаживались английские солдаты и грузинские милиционеры.
Корнелий взял чемоданчик, перекинул через руку пальто и вышел в город.
Небо прояснилось. Облака потянулись в сторону Аджарских гор. Солнце жгло немилосердно. В городе стояла тропическая жара. По широкой улице, обсаженной пальмами, Корнелий направился к Кукури Зарандия, который жил у Приморского бульвара. Отец Кукури, Гизо, был учителем батумской гимназии.
Корнелия встретила сестра Кукури, Марика, светловолосая, голубоглазая девушка, учившаяся в Тифлисском университете. Она так обрадовалась приезду Корнелия, что, здороваясь, даже поцеловала его. С балкона на них смотрела, улыбаясь, мать Марики, Феодосия.
— Мама, это Корнелий! — крикнула Марика.
Феодосия не раз слышала о Корнелии от сына, называвшего его своим школьным товарищем и самым близким другом.
— Пожалуйте, дорогой, пожалуйте! — приветствовала она молодого человека певучим голосом, в котором Корнелий сразу же почувствовал всю теплоту радушного гостеприимства, освященного старинными традициями. Он с первой же минуты был очарован семьей Зарандия.
Кукури не было дома. За ним послали соседского мальчика. Встреча друзей была очень радостной. Они заключили друг друга в объятия и расцеловались.
После завтрака Кукури и Корнелий пошли прогуляться по бульвару. Он был полон офицерами, бежавшими из России и находившимися под особым покровительством английского генерал-губернатора Кук-Колиса. В ротонде играл оркестр английских моряков. С бульвара друзья направились в порт.
У причалов разгружались громадные иностранные пароходы. Глядя на них, Корнелий вспомнил стихотворение Бунина «В порту»:
