Когда он скрылся из виду, Мито и Каро забежали за угол и вышли во двор Немецкой больницы. Отсюда они перебрались через забор во двор гимназии и остановились у черного хода квартиры Дата Микеладзе.
Катя узнала Мито, но на гармониста взглянула с недоумением.
— Вы к Корнелию?.. Почему же не через парадное?.. Вот как! И гармониста привел. Ну-ка, идите…
Катя повела гостей в комнату Корнелия. Шли тихо, осторожно, на цыпочках.
Корнелий сидел у письменного стола, освещенного электрической лампой. После побега из тюрьмы Мито заходил к нему два раза. Но сегодняшний его приход вместе с Яраловым не мог не удивить Корнелия.
— Вовремя пришли, — радовался Корнелий, пожимая гостям руки. — Сегодня нам прислали из деревни вино и продукты. Присаживайтесь, сейчас все организуем…
— Не надо, не надо… Не до вина сейчас, — остановил Мито Корнелия и коротко рассказал о случившемся. — Скажи Кате, чтобы никому не говорила о нашем приходе. Ваши дома?..
— Только мама, — ответил Корнелий.
Приход ночью столь опасных друзей не смутил Корнелия, наоборот, он был рад, что хоть в какой-то незначительной мере может быть им полезен. Взяв костыли, он пошел предупредить Терезу — никому не говорить о приходе друзей и никого не пускать к нему. Потом вызвал мужа Кати, дворника Гаврилу, и поднес ему стакан вина.
— Отец Гавриил, — обратился он к нему задушевно, — у меня к тебе просьба. Если хочешь, чтобы мы остались друзьями, должен ее выполнить…
— Ну еще бы, Корнелий Георгиевич…
— Тогда слушай. Закрой ворота на цепь и никого не пускай во двор. Будут спрашивать меня — отвечай: «Нет дома». Если что случится, стучи палкой в окно.
— Слушаю! — по-военному ответил старик.
— Только в оба гляди. Спать я не буду. Станет холодно, заходи — есть чем погреться.
— Будьте спокойны, Корнелий Георгиевич, как приказали, так все и будет!
Пока друзья беседовали, Катя приготовила закуску, принесла вино.
— Ты не слыхал, как играет Каро? — спросил Мито. — Жаль, что нельзя сейчас сыграть…
Разговор зашел о недавнем землетрясении.
Корнелий рассказал друзьям о своем душевном состоянии в день землетрясения, о странном предчувствии, охватившем его перед тем, как разразилась катастрофа. После этого ему стало легче.
Мито и Каро на рассвете ушли. После их ухода Корнелию снова взгрустнулось. Он подошел к письменному столу. Взгляд его остановился на книге с тисненным золотом заглавием: «Мир, его прошлое, настоящее и будущее». На переплете была изображена змея. Высунув раздвоенное жало, она утоляла жажду прозрачной водой из источника мудрости.
Корнелий раскрыл книгу. Титульный лист ее украшали несколько картин. В левом верхнем углу юноша, подняв факел, освещал туманное небо, а в другой руке держал подзорную трубу, чтобы созерцать небесные светила. В правом нижнем углу девушка, опустив голову, в страхе смотрела в темную могилу, в глубине которой виднелись череп и сидевшая на нем сова. По краям могилы расположились двое молодых людей с книгой, объяснявшей тайны мироздания.
Корнелий с отвращением посмотрел на скаливший зубы череп. Захлопнув книгу, он взглянул в окно.
«Этот простой парень с гармоникой, — вспомнился ему Каро, — в которой он переносит нелегальную литературу, распространяя идеи, преобразующие мир, делает в тысячу раз более полезное дело, чем все вместе взятые философы, проповедующие пессимизм и идеи, пронизанные страхом перед неизбежной гибелью мира».
Эпикурейцы отстраняются от общественной деятельности сами и отстраняют своих учеников.
Гимназический столяр Станислав Бровкович, маленький человек с длинными черными усами и густыми, лохматыми бровями, смастерил Корнелию кизиловую палку с изогнутой ручкой и резиновым наконечником, чтобы она не скользила.
С конца февраля Корнелий стал снова посещать университет, но перешел с медицинского факультета на филологический. Особенно прилежно слушал он лекции известного историка Ивана Джавахишвили и лекции доктора классической филологии Филимона Эристави — бывшего профессора Петербургского университета, преподававшего греческую и римскую литературу.
Профессору Филимону Эристави было шестьдесят лет. Он приобрел мировую известность своими работами в Александрийской библиотеке, где ему удалось расшифровать на полуистертых египетских папирусах тексты комедий греческого драматурга Менандра.
Лекции Эристави привлекали много слушателей. Читал он нараспев, звучным голосом, на чистом русском языке. Эристави долгое время жил в Европе, которую он считал своей духовной родиной, и преклонялся перед ее культурой. У себя же в Грузии, куда профессор приехал напуганный революцией, он выглядел чужестранцем, чаяния и интересы своего народа ему были непонятны и чужды.
