В конце Ртищевской показалась воинская часть с духовым оркестром. Командир отряда выстроил солдат перед зданием миссии.
Спустя некоторое время появилось несколько автомобилей. Толпа хлынула из переулков им навстречу. Ничто и никто не смог удержать народ. В первом автомобиле ехали Киров и Карцивадзе, в следующем — Джугели и другие представители правительства.
Когда Киров вышел из автомобиля, в воздухе замелькали шапки и платки.
— Да здравствует Киров, представитель Советской России! — громом пронеслось по улице.
Киров, Карцивадзе и сотрудники советского представительства направились в здание миссии.
Офицер скомандовал «на караул». Оркестр исполнил национальный гимн, а затем «Интернационал», На этом официальная часть встречи закончилась. Представители правительства провели Кирова и его сотрудников в помещение и, попрощавшись, быстро удалились.
Однако народ, собравшийся перед зданием, не расходился, требуя, чтобы Киров вышел на балкон.
Через некоторое время дверь, выходившая на балкон, отворилась, и Киров подошел к балюстраде.
Восторженно смотрели рабочие на коренастого, одетого в белую холщовую косоворотку человека, прибывшего в Грузию посланцем Советской России. Он улыбнулся, щуря глаза от солнца, клонившегося к закату. Он не произнес еще ни одного слова, но все собравшиеся перед зданием миссии уже прониклись к нему чувством какой-то необычайной близости и симпатии.
Рядом с Кировым стояли его товарищи, верные солдаты революции, — высокий, широкоплечий, с соколиным взглядом Карпов, рослый, с открытым, красивым лицом Голубев, прошедший большую школу революционной подпольной работы, и отважный Мухин.
Киров окинул взглядом толпу. Затем улыбка, игравшая на его лице, вдруг исчезла, губы сурово сжались. Он снял кепку и пригладил широкой ладонью густые темно-каштановые волосы. Проникновенно прозвучали слова братского привета грузинскому народу от имени русского народа. С любовью и знанием истории Грузии говорил Киров о ее прошлом, о ее древней культуре, о бессмертном творении, оставленном человечеству гениальным Руставели, о героических подвигах грузинского народа в нескончаемых войнах с персидско-турецкими завоевателями за свободу и независимость, о том, как плечом к плечу с русским народом грузинский народ боролся против царизма, как под влиянием ленинских идей и с помощью Ленина создавались в Закавказье первые марксистские, ленинско-искровские организации, был создан Кавказский союз Российской социал-демократической рабочей партии.
Подаваясь всем корпусом вперед, Киров как бы устремлялся к тому светлому будущему, которое рисовала собравшимся его речь.
Толпа замерла. Тифлисцы затаив дыхание слушали Кирова.
— В период революционных бурь, — говорил Киров, — трудящиеся Грузии установили тесный союз с русским пролетариатом. Этот союз остается незыблемым. Он спаян кровью, совместно пролитой на протяжении десятилетий. Он еще более окреп в период гражданской войны, в ожесточенной борьбе с иностранными интервентами и внутренней контрреволюцией.
Киров разоблачил провокационную клевету и гнусную ложь, которую распространяли контрреволюционеры о Советской России.
— Товарищи, — прогремели заключительные слова речи, — никакая сила не сможет разрушить дружбу русского народа и других народов бывшей царской России, боровшихся за одно общее дело, шедших к одной великой цели. Впервые в истории человечества создается нерушимое содружество наций, в котором расцветут великие и малые, свободные, равноправные народы. Пусть сегодня ложь и клевета скрывают еще от глаз западноевропейских рабочих это величайшее завоевание революции, но верьте, завтра и для них станет видимым то солнце, которое уже озаряет Советскую страну. Никакие старания реакционеров не заслонят этого солнца.
Последние слова Кирова были подхвачены бурей рукоплесканий.
Удивление и восторг были написаны на лицах Мито и Корнелия. Все, кому посчастливилось услышать в этот день Кирова, надолго сохранили в памяти его слова.
Корнелий возвратился домой под неотразимым впечатлением речи Кирова. До этого ему приходилось слышать таких политических ораторов, как Жордания, Чхеидзе, Церетели. Но Жордания, во-первых, был заика, а во-вторых, повторял чужие мысли — Плеханова, Каутского и других. Чхеидзе вообще не отличался красноречием. Церетели же, которого меньшевики называли «неподражаемым оратором», «златоустом», был, правда, красноречив, но слова его звучали вяло, бесстрастно: свои речи он произносил глухим, слабым голосом, как прилежный ученик отвечает вызубренный урок. Церетели считали знатоком русского языка, однако речь его была далека от подлинного, живого русского народного языка.
