Вот приснилось ему, будто двери кабака распахнулись с театральным скрипом, и в них шагнул сам Гоголь. Не просто Гоголь, а Гоголь живой, настоящий, с носом, похожим на перезрелую грушу, и глазами, в которых плясали искры, будто он только что сбежал из собственного рассказа. Рядом с ним вышагивал товарищ — цыган, весь чёрный, как смоль, с кудрями, что вились, словно ягнята, сбежавшие с пастбища. На цыгане было пальто, длинное, бесконечно длинное, тянувшееся за ним, как хвост кометы или как мантия какого-то опереточного генерала. Оно шуршало по полу, подметая окурки и крошки хлеба, а пуговицы сверкали, будто медали, выигранные в споре с судьбой.
Семён давно мечтал встретить Гоголя. Он даже искал его — то в подворотнях, то в старых книгах, то в пьяных разговорах за кружкой. Хотел спросить о правде: о чём молчал “Нос”? Почему “Мёртвые души” такие живые? Но где его найдёшь, Гоголя? В Петербурге, говорят, он, а тут, в этом кабаке со щелями в стенах и запахом кислого пива, только вороны да пьяницы. Люди шептались: “Да нет никакого Гоголя, выдумка всё, сказка для дураков”. А сколько раз его хоронили! То в газетах, то в сплетнях — гроб за гробом, а он, хитрец, вставал, отряхивал фрак и шёл дальше, посмеиваясь над всеми.
И вот — удача! Сам пришёл! Белый, как мел, словно его выточили из куска сахара, невысокий, почти мальчик, с тонкими пальцами, которые нервно теребили край сюртука. А цыган рядом — мрачный, как туча перед грозой, оглядел пьяниц в кабаке. Его взгляд был острым, как шило, и казалось, он спрашивал: «Ну, кто тут не верил, что Николай Васильевич жив? Кто смел сомневаться?» — Семён даже протёр глаза, но нет, не привиделось: цыган стоял, гордо выпрямившись, а пальто его теперь колыхалось, как море, и в складках мелькали звёзды — то ли пуговицы, то ли настоящие светила.
— Семён, Семёнчик, хватит тебе дрыхнуть, иди домой, — вдруг пророкотал цыган-генерал, и голос его был густой, как смола, но с ноткой смущения. Гоголь же отвернулся, будто стесняясь всей этой сцены, и принялся разглядывать трещину на потолке, где паук плёл сеть из серебряных нитей. — Да просыпайся же, Семён, хватит! — Цыган топнул ногой, и пол кабака дрогнул, а со стола упала ложка, звякнув, как колокольчик.
Семён с трудом оторвал голову от стола, она казалась тяжёлой, как чугунная гиря, и заморгал. Сон ещё цеплялся за него липкими пальцами, но кабак уже преобразился: столы стояли пустые, мёртвые, словно кладбище мебели, а в углу вместо пьяниц теперь сидели тени, шептались и хихикали, глядя на него. Над ним же склонился Йосип, его старый товарищ, но какой-то новый с улыбкой мягкой, как подушка, и с глазами, в которых плескалось что-то нездешнее.
— А где Гоголь? — прохрипел Семён, оглядывая пустоту. Голос его дрожал, как струна старой балалайки.
Йосип поставил на стол кружку пива — холодного, живого, с пеной, что шипела, как морская волна, — и рядом тарелочку с салом и луком. Лук блестел, будто слёзы ангела, а сало пахло так, что даже во сне захотелось откусить кусок.
— А где цыган? — не унимался Семён, потирая лоб, где отпечаталась кромка стола.
Йосип засмеялся — тихо, но с какой-то странной теплотой, — и ответил:
— Гоголь не приходил, Гоголя здесь не было… да?
Семён нахмурился, пытаясь сложить кусочки сна в голове, как мозаику из разбитого зеркала.
— Заходил! — вдруг выпалил он.
— А откуда ты знаешь, ты же спал? — Йосип прищурился, и в его глазах мелькнула искра — то ли смех, то ли что-то ещё.
— Правда заходил!? — Семён подскочил, чуть не опрокинув пиво. Сон и явь путались в его голове, как нитки в кармане.
— Да, правда заходил, — терпеливо кивнул Йосип, будто объяснял ребёнку, почему небо синее.
— Один? — Семён вцепился в кружку, словно она могла дать ответ.
— Нет, с товарищем…
— С цыганом таким, генералом… строгим? — Семён уже улыбался, предвкушая, как Йосип подтвердит его сон.
Йосип расхохотался — звонко, заразительно, и Семён не выдержал, тоже захихикал, чуть не пролив пиво на штаны.
— И что? — спросил он, отхлебнув глоток. Пиво было холодным, как горный ручей, и живым, будто в нём плескались крошечные рыбы.
— Как он, хороший человек? — Семён вытер губы рукавом и посмотрел на Йосипа с надеждой!!!
— Хороший… — Йосип ответил тихо, и в голосе его мелькнула грусть, словно он вспомнил что-то далёкое. Он глянул на соседний стол, где лежала книга в потёртой обложке, а рядом стояли цветы — свежие, но странные, с лепестками, что шевелились, как крылья бабочек. — Он человек Божий, — добавил Йосип, и в его словах было что-то торжественное. — Ангел, то есть посланник, понятно тебе?
Семён замер, поражённый. Йосип, его старый друг, что раньше только и знал, что ругать чаек да подливать пива, теперь говорил, как проповедник. Семён опустил голову, глядя на кружку, и вдруг отодвинул её от себя, будто она была виновата во всём этом странном дне.
— Да что ты… разве пиво тут при чём? — Йосип улыбнулся, но в улыбке его было что-то новое, незнакомое.
“А может, я его и не знаю вовсе?” — подумал Семён, и от этой мысли ему стало холодно, как будто ветер пробрался под рубаху.