— Что же это такое!? Зачем мне этот покой, эта глупость и смирение… Божье? Выдумка! Всё это выдумка! Иллюзия счастья, как… как… — он запнулся, ища сравнение, — как гусь, который притворяется лебедем! Да, вот так!
Йосип, всё ещё стоя около стола, вдруг кашлянул — громко, театрально, будто подавился смехом. Семён обернулся, прищурился, но вместо того чтобы разозлиться, неожиданно расхохотался. Смех его был громким, раскатистым, с каким-то диким весельем. Он хлопнул себя по колену, чуть не упав, и крикнул:
— Йосип, черт тебя дери, ты хоть скажи что-нибудь, а то я тут с бутылкой спорю, а она, зараза, побеждает!
Йосип наконец разомкнул губы. Его голос был низким, скрипучим, как старые ворота:
— Водка грустная, потому что ты её пьёшь, Семён. Она тебя жалеет.
Семён замер, глядя на него широко раскрытыми глазами. Потом захохотал ещё громче, чуть ли не до слёз. Зеваки тоже загоготали, кто-то хлопнул в ладоши, кто-то полез за своей бутылкой, чтобы проверить теорию Йосипа на практике. А Йосип, довольный собой, вытащил из-за пазухи один из своих острых камней и принялся его разглядывать, будто это был драгоценный алмаз.
Тем временем мысли-чайки в голове Семёна закружились ещё быстрее. Он снова сел, подтянул к себе бутылку и налил в мятый жестяной стаканчик. Водка плеснула, как слёзы, и в этот момент ему показалось, что стол под ним качнулся, как лодка на волнах. Он моргнул — и вот уже вместо стола под ним оказалась настоящая лодка, а вокруг плескалась река, мутная, серая, с плавающими в ней старыми сапогами и пустыми бутылками. Йосип стоял на берегу, всё с тем же камнем в руках, и махал ему, как провожающий на вокзале.
— Эй, Йосип! — крикнул Семён, но голос его утонул в шуме ветра. Лодка завертелась, бутылка в руках превратилась в руль, а водка в стаканчике — в маленькое море, которое плескалось и пело грустную песню. Семён засмеялся, но смех его вдруг перешёл в зевок. Мысли-чайки начали растворяться, таять, как сахар в горячем чае. Он закрыл глаза, и лодка, река, Йосип — всё исчезло, сменившись сладким, тягучим сном.
А во сне он шёл по полю, где вместо травы росли бутылки водки — грустные, блестящие, каждая с крошечной слезой на горлышке. И где-то вдалеке Йосип всё ещё стоял с камнем в руках, а за ним летали чайки, которые почему-то хохотали человеческими голосами.
Поле качалось под ногами, как палуба корабля, а бутылки звенели, словно колокольчики, когда он наступал на них босыми ногами. Он наклонился, чтобы поднять одну, но та вдруг выскользнула из рук и превратилась в большую рыбу с грустными глазами. Рыба посмотрела на него, вздохнула и уплыла в небо, оставив за собой шлейф из водочных капель. Семён проводил её взглядом, почесал затылок и пробормотал:
— Вот ведь… даже рыбы теперь пьют.
Он пошёл дальше, и вскоре поле сменилось деревней, но вместо домов стояли гигантские бутылки, а вместо людей — чайки в старых картузах, которые курили самокрутки и играли в карты. Одна из чаек, с кривым клювом и мутным взглядом, подняла голову и прохрипела:
— Эй, Семён, садись с нами, сыграем на твою душу!
Семён хмыкнул, махнул рукой и ответил:
— Душа моя и так в залоге у Йосипа, спросите у него!
Чайки загоготали, а одна из них, самая толстая, вдруг встала и начала танцевать, размахивая крыльями, как заправская плясунья. Музыка — странная, скрипучая, будто кто-то терзал гармошку с дырявыми мехами — лилась откуда-то сверху, из облаков, которые теперь были похожи на огромные куски сахара. Семён покачал головой, чувствуя, как сон становится всё гуще, словно сироп, и пробормотал:
— Ну и дела… может, это и есть счастье?
Он лёг прямо на землю, которая оказалась мягкой, будто перина, и закрыл глаза. Последнее, что он услышал, — это шёпот Йосипа, доносящийся откуда-то издалека:
— Водка грустная, а ты смешной, Семён… смешной…
Кусок второй
Семён спал, уронив голову на липкий стол кабака, а в его разуме, меж крутых гор и пропастей, всё ещё звучала песня — тоскливая, протяжная, будто ветер завывал в ущельях. Она отпугивала страшных, прожорливых чаек, что кружили в его мыслях, хлопая крыльями из рваных газет и выкрикивая обрывки старых сплетен. Их клювы блестели, как ножи мясника, а глаза горели жадностью, словно у сборщиков податей. Но песня держала их на расстоянии, и Семён, посапывая, видел сон — странный, густой, как похлёбка с лишней ложкой соли.