На том бы и кончилась вечерница, но выручила «калета», испеклась. Обмазали ее медом, повесили к потолку и начали играть. Сначала с натугой, не забывая о недавнем разговоре, а потом – забылось худое. «Писарем» стала Ганка. Она сидела под «калетой» и помешивала кистью из мочала в ведерке с разведенной сажей. Парубки и дивчины по очереди садились верхом на ухват, подъезжали к «калете» и пытались отгрызть кусочек. Круглая «калета», густо намазанная медом, крутилась, ухватить ее на зуб было непросто: то по щеке медом мазнет, то по носу, как тут не засмеяться, а засмеешься – писарь тебя и разрисует сажей.
Дошла очередь до Тимоша. Сел он на ухват, подошел к «калете», прицелился исподлобья, запрокинул голову да и куснул «калету» белыми крупными зубами. Точно куснул. Зубы пробили сладкую корочку. Тимош выждал, пока «калета» успокоится, и резко дернул головой, отгрызая кусок. Веревочка оборвалась, «калета» упала на пол, покатилась.
– Петухи уже кричали! – сказала Галя. – Спать пора.
– Приходи ко мне! – Горячие влажные губы коснулись уха Тимоша.
Глянул: Ганка.
Покружив по Чигирину, Тимош пробрался к поманившей его дивчине на сеновал.
– Ложись! – шепнула Ганка и сама подвинулась поближе.
Тело ее пахло земляникой, но было горячее, и Тимош чуть отодвинулся.
– Ты чего? – спросила она.
– Ничего.
Они лежали молча, слушали, как перешептываются между собой потревоженные сухие травинки.
– Чего же ты не целуешь меня? – удивленно спросила Ганка.
Тимош приподнялся на локтях, поцеловал дивчину. Губы у нее тоже пахли земляникой.
– Сладко тебе было? – спросила Ганка.
– Сладко, – ответил Тимош. – Твои губы земляникой пахнут.
– Ты будешь ко мне спать ходить? – спросила Ганка.
– Буду.
– Значит, ты и есть мой парубок, мой жених?
Тимош не ответил. Было слышно, как он терзает зубами травинку.
– Что же ты молчишь?
– Нет, – сказал Тимош. – Я не твой жених. Я себе принцессу добуду.
– Откуда же ты ее возьмешь? – удивилась Ганка.
– Возьму.
Сказал и повернулся на бок.
– Уходи! – прошептала обиженная Ганка. – Нечего тебе с простыми дивчинами знаться. Пошел!
– Ну и пойду! – Тимош спрыгнул с сеновала.
– Сам рябой, как сыр, а туда же! Принцессу ему подавай! – крикнула в сердцах Ганка.
Тимош отворил дверь, за дверью стояло розовое утро.
– Вот увидишь, – сказал Тимош. – Я себе добуду принцессу.
И не улыбнулся. Не попрощался.
Ушел.
Вспугивая эхо, в Суботове грохнул выстрел.
Пан Чаплинский был человеком далеко уже не первой молодости. Не знатен и не богат, он не мог получить выгодных должностей, и вся его молодость прошла в таких местах, где хоть тресни – обобрать было некого. На свое назначение в окраинный городишко Чигирин пан Чаплинский смотрел как на счастливый поворот в судьбе.
В первый же день по приезде в староство он позвал к себе Захарию Сабиленку, который арендовал Чигирин у Конецпольского, а потому и был его истинным хозяином, и спросил без всякого словесного витийства:
– Ты – владелец города, скажи мне, кто здесь самый богатый человек?
– Сотник пан Хмельницкий, – тотчас ответил Захария.
Пан Чаплинский взъерошил усы, чтоб ободрить себя, и сказал Сабиленке заготовленную речь:
– Я почитаю тебя за человека разумного и сметливого. Пан Конецпольский – староста, но он далеко и в Чигирине бывает редко, я – только подстароста, но я буду жить здесь постоянно.
– Сколько вы хотите иметь? – спросил Захария Сабиленка, улыбнувшись с такой непосредственностью и с таким пониманием, словно открыл кошелек с золотыми.
– Мне нужно выдать замуж старшую дочь. Ей – шестнадцать, а я вдовец и воин. Я не силен в бабских причудах.
– Рекомендую ротмистра Комаровского. Молод, богат, отважен.
– Но? – нахмурился пан Чаплинский.
– О приданом не беспокойтесь! Вы – рыцарь, и пусть житейское не отнимает вашего драгоценного времени, которое все принадлежит королю и Речи Посполитой. Моя жена сделает все, что нужно и как нужно, а я избавлю вас от хлопот по устройству свадьбы.
– Господи! Это слово друга! – искренне обрадовался пан Чаплинский.
Кошелек Захарии Сабиленки открылся перед чигиринским подстаростой в первый, но не в последний раз.
Жизнь пана Чаплинского пошла в гору: дочь благополучно вышла замуж за ротмистра Комаровского, осталось собственную судьбу устроить. Искал пан себе богатую, а нашел красивую. Тут без Захарии Сабиленки никак нельзя было обойтись.
– Вашу свадьбу я беру на себя, – по-отечески сказал Сабиленка, но призадумался и посмотрел пану Чаплинскому в глаза. – Вам, видимо, и впрямь следует обратить внимание на то, как хозяйствует пан Хмельницкий. Тут есть чему поучиться. Хозяйство у сотника устроено разумно, дает хорошие доходы. А теперь послушайте особенно внимательно: имение это подарено не роду Хмельницких, но лично пану Михаилу, отцу Богдана… Весьма возможно, что у самого Богдана нет никаких подтвердительных грамот.
– Хмельницкий тебя обижает? – спросил напрямик пан Чаплинский.
– Упаси господи! Но казаки за Хмельницким как за стеной. Пан сотник закончил иезуитскую коллегию. Он учен, знает законы.
– Стало быть, он тебе мешает? – напирал пан Чаплинский.
