Разбитое сердце не позволяет мне говорить. Оно не оставляет возможности даже дышать. Вкладываю остатки сил, чтобы оттолкнуть своего несостоявшегося принца. Дальше двигаюсь на автомате. Просто делаю то, что должна: выбираюсь из бассейна, пересекаю газон и толкаю дверь в домик, где до этого переодевалась в принесенный прислугой купальник. Сейчас это бикини словно бы оскверняет мое тело. Делает его грязным и тяжелым. Подмывает сорвать ненавистные тряпки на ходу, но я слышу преследующие меня шаги.
– Что ты делаешь? – летит мне в спину. Приглушенное, недовольное и угрожающее. – Куда ты идешь? Какого хрена?
И меня накрывает злость.
Резко разворачиваясь, упираю в бедра руки.
– Какого хрена? – повторяя этот вопрос, почти не повышаю голос. Хочу звучать спокойно. Так же хладнокровно, как он. – Я ухожу, Саша, – ставлю его перед фактом. – Уезжаю домой. Контракта не будет, извини. Мне не нравится, когда со мной обращаются так грубо.
Не пытаюсь понять, что он чувствует. Слишком много своих эмоций, чтобы я еще вникала в его.
Он долго сверлит взглядом, пока я стою и дрожу перед ним.
– Я тебе не Чара, если что, – выталкивает так же жестко, как обычно. – Бегать за тобой, будто одержимый, не собираюсь.
– Отлично!
С моим ответом у него, очевидно, что-то в мозгу ломается. Хмурится. Не может вообразить, как такое возможно, что какой-то нищей девчонке не нужны ни он, ни его деньги.
– Отлично? – в такой растерянности, что даже не скрывает своего удивления.
Это лишь добавляет мне решительности.
– Да, прекрасно. Я бы не хотела, чтобы ты меня где-то искал.
– Я бы не искал, блядь, – рявкает Георгиев. – Просто ты, мать твою, нужна мне сейчас! Разве это непонятно?
Боже мой… Сейчас он выглядит не столько злым, сколько расстроенным. Будто отчаянным.
Я снова выдумываю? Проклятые книги!
Мое глупое сердце стремительно исцеляется, адски сжимается и заходится от разросшейся в какой-то момент любви.
Я не должна ему помогать.
– Что ты молчишь? Можешь, блядь, остаться хотя бы до ужина?
«Пусть катится!» – думаю я.
Но говорю совсем другое:
– Ты просишь меня?
– Нет, – выдает Георгиев первым порывом. Затем стискивает челюсти. Качает головой, словно бы осознать реальность ситуации неспособен. Выматерившись, скрипит зубами. Закатывает глаза и, наконец, выталкивает: – Да, я, сука, прошу тебя.
Я стараюсь не смотреть на его практически обнаженное мокрое тело. Стараюсь не замечать того, каким крепким, красивым и сексуальным он является. Стараюсь запретить себе реагировать.
А вот Георгиев аналогичных усилий даже не пытается прикладывать. Несмотря ни на что, гуляет взглядом то по моей груди, то еще ниже.
– Какой же ты невыносимый грубиян!
– Прикинь, – разводит руками, якобы и так шикарен. – Срочное сообщение: все обычные люди, вне вашей священной общины, ругаются матом и хотят друг друга трахать.
– Никакой ты не обычный, – быстро тараторю, чтобы скрыть смущение. Только жар на лице так и так выдает. – Исключительный грубиян!
– Окей, – раздраженно соглашается он. – Так ты останешься? Или что мне еще сказать?
– Извинись за то, что предлагал мне…
– Вот этого не дождешься.
– Точно?
– Точно, – взглядом раскатывает. – Ты сама спросила, чего я хочу. Я честно озвучил.
У меня темнеет в глазах, но я не могу сказать, что тому причиной служит. Злость или воспоминания.
– Да ты… – запинаюсь, когда воздух в легких заканчивается. Судорожно вдыхаю и выпаливаю как никогда откровенно: – Какая я дура, что мечтала о поцелуях с тобой!
Растерянность на лице Георгиева еще более выразительная, чем пару минут назад при сообщении о разрыве всех договоренностей. Он ничего не говорит. Кажется, намеренно игнорирует эту информацию, будто не услышал мой крик или, что еще более нелепо, не понял сути.
И при всем при этом не сводит с меня того же темного голодного взгляда.
– Я останусь. Но только сегодня, – тихо озвучиваю свое решение.
И удаляюсь в раздевалку.
© Александр Георгиев
Это голосовое уведомление выносит мне, на хрен, мозг. Похлеще любой другой чухни, что Соня делала или говорила прежде. Да, блядь, похлеще всего, что я в своей жизни видел и слышал.
Че еще за мутотень? Какие, сука, мечты? Какие, мать вашу, поцелуи? Вот это вот все, верняк, мимо кассы.
Тогда какого хрена я так подвисаю? Почему так трудно отпустить эту информацию? Зачем я пялюсь на ее губы?
Поцелуи и прочие слюни – это не ко мне. Точка.
Только вот… Чем больше я кручу эту фразу, тем острее становится понимание: я не против пробить ей по деснам.
Это осознание оглушает и напрочь лишает концентрации. Застываю, но мир, вопреки всему, приходит в движение. Меня шатает и кружит, словно ебаный земной шар сорвался с оси и полетел на огромной скорости в черную бездну космоса. Не сразу удается постигнуть, что Богданова в это же время с этой проклятой планеты успешно сошла.
Ее нет.
Мне приходится ждать. Какого черта? Какого, мать вашу, черта?
