Уля, проходящая реабилитацию вокалистка, узнав, что её вычеркнули из успешной семьи, решает перезапустить свою музыкальную карьеру, чтобы заново добиться уважения близких.В этом ей помогает фанатеющий от своего хобби скейтер и соседка по реабилитационной коммуне, с которой они вместе убирают квартиры.
Я проверила телеграм. В нашем общем чатике «пятиминутка», где состояло двадцать три человека, появилось новое слово. Каждый день арт-терапевт присылал новое существительное. Сегодня это слово было «наркотики». Вот те раз! Год назад нам присылали такие слова как «балкон», «дверь» или «дырка». Короче, куда более бытовые, безопасные. И то, даже там всплывало на поверхность наше неприглядное прошлое.
Я отвлеклась от телефона. К остановке «Проспект Академика Сахарова» подползла бэшка – и я зашла в только что вымытый, пахнущий мылом и мокрой собакой электробус, ощупывая новое слово на вкус, предожидая, как оно сейчас во мне раскроется. Слова из чата были как подмёрзший букет в вазе – какие-то превращались в широко распахнутый цветки, какие-то комкались и опадали невнятицей.
В течение дня нужно было выделить себе пять минут, чтобы записать без купюр то, что приходит на ум. Вкус, цвет, запах – считалось, что это задание направлено на пробуждение в нас осознанности, развитие эмпатии и вообще, на общую разморозку. Я его, конечно, саботировала и никогда не посылала свой ответ в общий чат. Ещё чего, устраивать стриптиз перед этими уродами?
Меня выдал валидатор. Парень с карими щенячьими глазами и проеденным угрями лицом обернулся на мерзкий писк – да-да, у меня закончились поездки.
Ох, придётся-таки поехать на выходных в Сокольники к этим убогим просветленным фанатикам. Без проездного я рисковала нарваться на штраф. А я всё-таки пыталась встроиться в общество.
От мысли, что выходные я проведу в компании с преисполнившимися наркоманами, я почувствовала привкус съеденного утром йогурта с вишней. Кажется, он и правда был просроченный.
Я оглянулась – вроде, всем остальным было пофиг на мой безбилетный проезд – и села на свободное место в хвосте. Оттуда лучше обзор, а значит можно безнаказанно пялится и домысливать истории про моих попутчиков.
Я залипла на родинки Прыщавого. Руки – созвездия. Говорят, у вас повышенный риск рака кожи, если их больше, чем двадцать на одной руке. Если это так, то дела у парня были плохи.
Прыщавый почувствовал взгляд и снова обернулся на меня. Кажется, его заинтересовал скейт в моей руке. Я перевела взгляд на его соседку, бабульку с тележкой, притворяясь, будто мне правда очень интересны её сложносочинённые косы. Но это не сработало. Он быстро подошёл ко мне, посмотрел прям на меня своими серыми глазами и что-то произнёс. Окей, пришлось вынуть наушник.
– Ты на Арбат?
Я кивнула – но что он имел в виду, не поняла. Он указал на экран своего побитого айфона. По карте города был разлит красный цвет.
– Там пробка аж до Смоленки. Погнали так? К тому же тут стали контролёры заходить.
На нём была безразмерная футболка шиворот-навыворот, а в руках с ободранным маникюром – видавший жизнь, ободранный, еле живой скейт. Я всегда завидовала этим неземным, летящим над асфальтом созданиям – дреды, перья в волосах, пара татух, мешковатые штаны, раскованные движения. Но, увы, я была не из тех, что лежат на газонах и бьёт коленки. Как говориться, меня интересовали более высокие вибрации.
– Это не мой. Это в подарок.
– Окей. А я ещё удивился, как ты в этих говнодавах катать собираешься.
От Прыщавого будто исходил луч направленного и непривычного мне внимания, с интересом разглядывающего меня, а не то, что я делаю. Он был теплокровный.
Я опустила глаза в пол и упёрлась в свою обувь. Мартинсы правда были первоклассные – выдержали мою суровую зиму, осень и даже не натирали этой паркой весной. Сейчас это была моя единственная обувь и я не хотела, чтобы кто-либо об этом узнал. Даже Прыщавый.
Я показала, что разговор закончен: всунула в себя прохладный наушник, создав вокруг себя защитный кокон из Zoloto. Прыщавый понимающе кивнул и не стал больше навязываться – сел прям передо мной, уткнувшись в телефон.
