«Ехал я, — говорит, — по делу в Островец. За тайваньскими коврами на продажу. Сажусь в Островце в такси, мужик такой видный (ворчит чего-то, на жену жалуется, на детей), и как только мы отъехали немножко, я ему так говорю, — и тут Цыганка становится еще серьезней, молитвенно складывает руки, слегка наклоняется и говорит: — Послушайте, я могу вам кое-что предложить. А именно: я заплачу по двойному тарифу, в два раза больше против того, что будет на счетчике, и еще накину, но вы уж, пожалуйста, примите мое предложение. Позвольте мне сделать вам минет. Не пожалеете, здесь, быстренько, притормозим в лесочке, а я вас в один миг ублажу, по полной программе, и в себя, и как вам захочется, жена вам лучше не сделает. Назло жене (учла, что тот жаловался на жену…), вы только расслабьтесь, и все будет в порядке. Честное слово. Останетесь довольны».
Мужик машину притормозил, Цыганка раз-два скоренько сделала что надо, заплатила по двойной таксе и говорит: «Какая радость, что у нас с вами все так гладко прошло, но я вам еще кое-что предложу. Я тут бываю часто по делам, так почему бы нам не встретиться еще раз. Через месяц должны привезти китайские ковры, я сяду в ваше такси, снова заплачу по двойному тарифу и снова сделаю вам минетик».
Мужик согласился.
И тут Цыганка со всей силы пускает дым через ноздри, через рот и говорит: «Попадаю я туда, в Островец этот, через полгода-год, иду на стоянку такси, гляжу — стоят там таксисты, перед машинами толкутся, разговаривают, я сразу к этому моему таксисту направляюсь, а он им что-то шепчет, и все они как прыснут! И на меня таращатся. Что он там мог обо мне понарассказывать? Ведь я честно ему сделал все, как он хотел, и заплатил по двойному тарифу, так чего он мог им наговорить? И чего тут смеяться, ну, я спрашиваю, что во мне такого смешного…»
Она еще спрашивает… И сидит себе Цыганка в пляжной плетеной кабинке, газетой обмахивается, пот с нее льет, мошкара ее кусает, и так она близко к сердцу все это принимает, вся из себя такая серьезная, но, сука, некрасивая, брови супит.
Чтобы не быть в должниках, да и отогнать ее мысли от этого прискорбного события, а свои — от досадной Красавчика потери, я ей тут же об Актрисе некой рассказываю, сигаретой угощаю.
Так вот, одна известная Актриса при коммунистах все время учила роли на заставе в парке. На лавочке. Поклонники к ней туда приходили, автографы просили, она давала, тетки спрашивали, что конкретно она учит, сами тоже учили и потом прикалывались на горке. Потому что на горке тогда была такая коммунистическая концертная ракушка, идеальное место для теток. От нее, как и от всего хорошего, следа не осталось, кому-то, видать, помешала, а может, люди от бедности всю сцену на дрова изрубили. Так тетки забирались туда и эти ее роли наизусть декламировали, но им это быстро надоедало, и тогда наши певички начинали петь, палочку, пустую бутылку найдут — вот тебе и микрофон. Актриса иногда с ними. Видел их один раз ночью, зимой, когда снег выпал: наши тетки с Актрисой на санках с горки несутся и только писки слышны:
— Лу-у-укреция, а-а-а, дерево! Дерево! Спасите!
Выходили Актриса и еще одна такая из балета на главную улицу, к универмагу, то есть рядом с Центральной заставой, вставали на переходе и часами разговаривали в женском роде:
— А я себе такой прикид сегодня купила, — и достает из сумки блузку, разворачивает, показывает… Ей машины гудят, но нет такой силы, которая могла бы двух теток одолеть, когда те начинают разглядывать только что купленные тряпки. И вроде как шепчут, но таким сценическим, таким театральным шепотом, что их, наверное, на Рыночной площади слышно.
Когда Актриса поругалась со своим парнем из оперетты, то все его шмотки из дома вынесла и развесила около рва (тогда застава располагалась вдоль рва) на барьерчиках, отделяющих аллею от воды. Весь день висели эти вещи, вроде как сушились, трусы, носки.
— Забирай свои соболя и убирайся! Иди туда, откуда пришел, на свое место…
Пришла Голда, она же Прекрасная Елена, смотрит: весь ров в шмотье, потому что много вещей было у Актрисиного любовника. Посмотрела Голда, посмотрела и почапала в «Монополь», а там прямо с порога объявила фарцовщикам:
— Цыгане ставят табор на заставе! — и сразу к туалетной смотрительнице, и к гардеробщице, и к лифтерше…
