– Ты так смотришь на его машину, будто размышляешь, не запустить ли в нее камнем, – папа улыбается, явно пытаясь меня развеселить. Но мне не до смеха. Растерянно пялюсь на авто, только сейчас замечая, что с машиной Лавроненко общим является только цвет. Даже модели разные. А я так себя накрутила, что не смогла узнать автомобиль соседа.
– Не-е-ет, пап, тебе показалось, – заставляю себя улыбнуться и ныряю в приоткрытую им дверь подъезда. И сама не знаю, радоваться мне или огорчаться. Объяснение с шефом откладывается, но как теперь дожить до утра?
Ужинать совсем не хочется, но я знаю, что в таком случае точно не избежать лишних расспросов. Ковыряюсь в тарелке, стараясь мало-мальски участвовать в беседе родителей. Но мама быстро заканчивает с едой, извиняется и уходит в комнату: ей нужно срочно доделать отчет. А мы остаемся вдвоем с отцом.
– О чем задумалась, дочь? – он подсаживается рядом, выкладывая мне в тарелку остатки салата. Я не возражаю, стараясь выглядеть естественно, и отправляю в рот очередную порцию. – Не узнаю тебя сегодня. Может, все-таки расскажешь?
– Да все хорошо, пап, – выдавливаю улыбку, надеясь, что это усыпит его бдительность. Но он лишь качает головой.
– И поэтому ты ешь рукколу, которую терпеть не можешь?
Я растерянно смотрю в собственную тарелку, только теперь замечая, что на самом деле включает в себя ее содержимое. Как могло получиться, что не ощутила вкуса нелюбимой зелени?
– Машка, ну-ка признавайся, что стряслось. А то прямо сейчас устрою допрос с пристрастием.
Папа шутит, конечно, но я не могу не заметить тревогу в его глазах. И если продолжу молчать, все только усугубится. Вот только не рассказывать же ему, что произошло!
Я вздыхаю.
– Задумалась. С Ларисой общались, обсуждали кое-что.
– Или кое-кого? – в проницательности моему отцу точно не откажешь. Но я не могу признаться. По крайней мере, напрямую. Поэтому киваю и начинаю сочинять на ходу.
– Кое-кого, верно. Ларка… она влюбилась. По-настоящему.
– Вот как? – переспрашивает отец. В это, наверно, не просто поверить: он хорошо знает мою подругу и то, сколько разных увлечений было у нее за последнее время. Но я вдруг испытываю отчаянную потребность поговорить с ним. Хотя бы так.
– Понимаешь, она жутко переживает. Этот мужчина старше и опытнее ее. Намного. Но он просто замечательный.
– Ты-то откуда знаешь? – задумчиво хмыкает папа. – Он тоже был там?
– Нет, конечно! – я на мгновенье забываю, что разговор идет о моей подруге, до полусмерти пугаясь, представив, что на нашей с ней встрече присутствует Лавроненко. Но тут же спохватываюсь и снова пытаюсь улыбнуться и восстановить сбившееся дыхание. – Лариса рассказала. Ну, и фотки показала, разумеется.
– И что же, чувство невзаимное? – уточняет отец, – Раз даже ты так сильно переживаешь.
– Говорю же: он старше. И знакомы они не очень давно. В общем, непонятно. Не знает она. Хочется думать, что что-то может быть, но ты же понимаешь… – я умоляюще смотрю на папу, в надежде, что моя несвязная речь сможет что-то ему прояснить. И не дать заподозрить лишнего.
– Пока не очень, – возражает он, продолжая рассматривать меня. – То есть она тихонько страдает от неразделенной любви и ничего не предпринимает? Или?
– Или… – снова вздыхаю я в ответ. И кратко пересказываю историю с фотографией. Разумеется, опуская подробности и то, кто на самом деле выступает в этой истории в главной роли.
Отец слушает молча, становясь все более серьезным, а потом тоже продолжает молчать, погружаясь в собственные мысли. А у меня от волнения разве что сердце не выпрыгивает.
– И вот что ей делать теперь, а? – щеки горят, но я очень надеюсь, что не раскраснелась до такой степени, чтобы выдать себя. – Пап, если бы ты оказался на месте этого мужчины, как бы поступил? Или нет, что бы чувствовал?
Он переводит на меня взгляд и как-то странно улыбается, заставляя затаить дыхание. Неужели догадался? Как же стыдно!
– Да уж, в пикантную историю попала твоя подружка. Ты-то эту фотографию видела?
Я киваю, нервно сглатывая, потому что ответить просто не хватает сил.
– И каково твое мнение?
Кровь еще сильнее приливает к щекам, и я прикрываю их вспотевшими ладонями.
– Красиво… но очень откровенно. Очень. Она бы никогда не решилась на такое специально. И теперь не представляет, как показаться ему на глаза.
– А надо показываться? – приподнимает бровь отец.
– Ну да. Они же работают вместе. Так что это неизбежно.
– Ясно, – он снова молчит какое-то время, а потом улыбка становится шире. – Озадачила ты меня, Машунь. Не знаю, что сказать. Тут вряд ли можно какой-то однозначно правильный совет дать твоей Ларисе.
– Все плохо, да? – мне становится еще страшнее, но отец качает головой.
– Ну, почему же плохо. Я почти уверен, что фотография произвела впечатление.
– Но как… – для меня эти слова – просто шок. – Между ними же ничего нет… И знакомы недавно. И возраст.
