Отряд эламитов обогнул немного наш фланг, начал теснить. Первым мне попался косматый широкоплечий мужик с бычьим рогом на верхушке простенького бронзового шлема типа горшка с округлым дном, который древние греки будут называть пилосом. Эламит довольно лихо топором с узким лезвием развалил кожаный щит нашего пехотинца и собрался нанести смертельный удар, когда я саблей рассек до кости ниже локтя его правую руку, незащищенную, если не считать густую поросль черных волосин. Вторым ударом разрубил шею, из которой прямо таки фонтаном выплеснулась ярко-красная кровь. Следующей моей жертвой стал молодой парень с бронзовым кинжалом, бросившийся на меня. Его глаза с расширенными от страха, черными зрачками смотрели поверх круглого щита, обтянутого старой, порепанной кожей светло-коричневого цвета. На голове высокая кожаная шапка, набитая, как выяснилось, овечьей шерстью. Я разрубил ее и голову в ней до межбровья, и кровь залила зажмуренные от боли глаза. Кинжал, которым парень пытался меня уколоть, надраенный, чистенький, сразу упал. Первый удар в бою оказался для него и последним. Я рубанул вправо наискось врага, стоявшего ко мне спиной, а затем в другую сторону, по замахнувшемуся на меня топором, сбив и ранив руку, и вторым ударом рассек кожаную куртку над правой ключицей. Этот тоже отвоевался, хотя еще жив.
Наш левый фланг, увидев поддержку, встряхнулся, воспрял духом, попёр на эламитов. Теперь уже я с последовавшими за мной добровольцами охватил вражеский правый фланг, врезавшись в строй с неудобной стороны для правшей. Сек их саблей быстро и не очень сильно, только выводя из боя. Раненый в правую руку — считай, убитый, толку от него почти никакого. Эламиты сразу подались влево, сминая своих, а потом и назад, по пути наименьшего сопротивления. Побежав от опасности, очень трудно остановиться, особенно, если в спину летят дротики, и ты видишь, как рядом падает сраженный соратник. Мы надавили сильнее — и правый фланг эламитов рассыпался. Наша тяжелая пехота, подталкиваемая задними шеренгами, переместилась на освободившееся место, напоминая при этом густой грязевой сель, сползший по склону горы. Я сразу ушел влево, чтобы не попасть случайно под раздачу. К моим доспехам еще не привыкли, могут принять за врага. Впрочем, моя помощь больше не нужна. Эламиты побежали. За ними сразу началась погоня. В каждой армии есть специалисты по безнаказанному добиванию струсивших. Слева нас обогнули вавилонские колесницы, возничие которых громкими криками и ударами длинных кожаных хлыстов подгоняли ослов и онагров. Следом понеслись наши легкие пехотинцы в надежде захватить пленника. Теперь их черед, пусть порезвятся.
Я тщательно вытер саблю о спину лежавшего неподвижно воина в светлой тунике, поверх которой коричневые завязки кожаного нагрудника, спрятал ее в ножны, отошел в сторону. Голова под шлемом была мокрой от пота, словно не меньше часа колол дрова в такую жару. Когда снял его, легкий ветерок приятно охладил голову. В этот момент я окончательно поверил, что оказался в Древнем мире.
29
У аморейцев доспехи и оружие врага принадлежат тому, кто его убил, если сумеет доказать, что это сделал именно он. Иначе достанутся полководцу. Существует сложная система доказательств с привлечением свидетелей. Обычно, какой отряд где бился, там и собирает добычу, а потом делят между воинами передних шеренг, принимавших участие в стычке, включая погибших, долю которых отдадут их семьям. Мне было проще, потому что сабля наносит длинные резанные раны, а не короткие, как топор, и не колотые, как копье, дротик или кинжал. И стрелы у меня длиннее, чем у аборигенов, не перепутаешь. Оказалось, что я завалил из лука двух вражеских копейщиков с дальней дистанции. Наверное, еще и нескольких ранил, но смогли сбежать. В итоге я прибарахлился четырьмя бронзовыми шлемами и кожаными доспехами с бронзовыми пластинами и пятью простыми кожаными, девятью щитами и кинжалами, семью копьями с бронзовыми наконечниками и двумя бронзовыми топорами. По нынешним временам это целое состояние.
В придачу на меня обратил внимание командующий ларской армией Циллишамаш. Мы с Ададом как раз грузили на осла трофеи, когда он проходил мимо, переполненный чувством самовосхищения. Это притом, что в бою не участвовал, наблюдал с колесницы, стоявшей метрах в ста позади последней шеренги.
— Мне сказали, что ты сын шакканакку и зять шакканакку Нидиттума. Я видел, как ты повел отряд добровольцев в атаку на прорвавшихся эламитов и помог нам. Значит, ты, действительно, не простой воин, а командир. Доложу о тебе шакканакку Римсине. Может быть, он возьмет тебя на службу в свой гарнизон, — пообещал Циллишамаш.
— Я бы предпочел служить ему в Гуабе на командирской должности. В столице слишком много интриг, в которых не силен, — мягко отказался я.
Командующий, судя по хитрой морде, ловкий интриган, улыбнувшись, снисходительно хмыкнул и произнес важно:
— Я передам твои слова, и Римсина примет решение.
