— Все-то ты, братец, знаешь, — поражался кондрашовский сосед, — и про миноносцы девушке растолковать, и про Станиславского с Шекспиром. Вот скажи мне честно, есть на свете что-то, чего ты не знаешь? А то куда не ткни его, везде талант.
— Таланты, они, брат, разные бывают, — отвечал Кондрашов, — Я, может и сам не знаю, к чему у меня способность. Потому что всего не перепробуешь, жизни не хватит. Бывает, что человек всю жизнь одним делом занят и делает его хорошо, а потом раз — и у него к чему другом талант открылся. Вот например, знал я одного доктора, из окружения вместе выходили — так прирожденный оказался разведчик! На две сажени сквозь землю видел. На моих глазах часового фрицевского снял, тот даже пикнуть не успел. Вот что значит талант!
— Ну ты уж совсем травишь. Меру знать надо, — тут же взвился другой его сосед, — Я сам не из кашеваров, из разведки! Часового снимать, это уметь надо!
— А он сумел, — не сдавался Кондрашов. — И мнится мне, что я его голос слышал, когда мне ногу собирали!
— Что ты слышать мог, под наркозом-то? Приснилось поди… Мне вон теща моя приснилась, чуть не помер от такой картинки!
— А я говорю, не снилось. Вот… товарищ доктор! — Кондрашов вдруг резко повернул голову, попытался приподняться и пожалуй, сел бы, если б не гипс до подмышек, — Товарищ доктор!
— Что такое? — повернулся на голос вошедший с обходом Астахов, — Нога беспокоит?
— Да нет, на мне все заживает на собаке! Что, не узнаешь? Это же мы вместе на часового-то тогда напоролись. Помнишь?
— Лейтенант, неужто ты? Вот теперь по голосу узнал. "В море — дома, на берегу — в гостях"?
— Так пуля не разбирает. Вон как теперь, упаковали меня, как ценную бандероль, только что печати на гипсе нет. Долго еще мне этак? Уж сколько дней койку пролеживаю, а мои там дерутся! Сколь встану-то?
— Всему свое время, встанешь. Но не сразу. С этим, брат, спешить нельзя, даже если очень охота.
— Ну хоть что определенное скажи!
— На День Красной Армии скажу. Не раньше. Кость срастается долго. Собрали ее тебе аккуратно, теперь только ждать. Ты скажи, остальные как, живы, отряд наш? Ткачев, второй номер твой, командир?
— Живы, товарищ доктор, все живы были, как меня сюда отправляли. Ленька Ткачев меня с нейтралки и вытащил. Самого его тоже чуток царапнуло, но несильно, остался в строю. Я ребятам непременно письмо чиркну, расскажу, кого встретил, — Кондрашов потянулся здоровой рукой к тумбочке, лишний раз дела не откладывая. — Ведь кто бы подумать мог! А то я рассказываю, как ты того часового снял — а они не верят. Говорят, не бывает.
Астахов сам подал ему листок с карандашом, помог устроиться удобнее:
— Не рвись, герой, тише. Торопись медленно, а будешь спешить — всю работу нашу тонкую порушишь. А не верят, так правильно не верят. Один раз считай повезло мне, другой раз могло бы и не выйти.
— Да уж постараюсь не очень торопиться. Товарищ доктор, как меня в батальон выздоравливающих будут выписывать, я тебя часовых снимать выучу, все по науке. Но про повезло — это ей богу зря. Тут талант надо иметь!
До самого отбоя Кондрашов чувствовал себя почти счастливым. Был бы совсем счастлив, как бы не гипс. Надо же, друга боевого встретил, с которым из окружения с боем вышли! А снимать часовых, это конечно наука хитрая, но если человек безо всяких правил так лихо с ножом обращается, вполне постижимая. Как знать, вдруг когда и пригодится еще, не ровен час.
— Вот, товарищи, как оно бывает! — говорил он соседям по палате. — Ко всему у человека талант. И разрезать, и зашить, и так зарезать, чтобы зашивать было нечего!
Самыми благодарными слушателями, старавшимися не пропустить ни слова из рассказа лейтенанта о том, с какими приключениями выбирался из окружения маленький отряд из десяти моряков, пятерых пехотинцев и одного военврача третьего ранга, "каких можно без разговору брать в разведку", были два дежуривших по отделению старших военфельдшера. Зинченко и Семененко, которые своего командира очень уважали, несмотря на его крутой нрав, но что за ним водятся такие подвиги, даже не подозревали.
История эта быстро разнеслась по всему отделению и попортила Астахову немало крови. О выходе из окружения он сам до сих пор говорил очень скупо, в двух словах буквально: прибился мол к своим, выскочили. А уж про то, что выходить пришлось с боями, не упомянул ни разу. На расспросы коллег отрубил хмуро: “Дуракам везет. Вот мне и повезло”. И больше ничего объяснять не стал.
Зато в исполнении словоохотливого лейтенанта рассказ про выход из окружения выглядел готовой статьей для “Красной звезды”. Вот только главный герой этой никем не написанной статьи предпочел бы вовсе о том не вспоминать и лишний раз не слышать.
