— Я тебе должен, Ленька! — Астахов от души шарахнул его по плечу, — Ты — человек! Должен по самый гроб!
— Должен он, мать твою так! Ненормальный! И всегда ненормальным был! — у старшего лейтенанта совсем голос сел от необходимости постоянно орать, — Молись, чтобы одного меня под трибунал отдали, а не тебя вместе с девчонкой и водителем заодно. Ненормальный! Мотай к … матери, пока не рассвело! Чтоб я больше никого из вас здесь не видел!
— Будут еще раненые — увидишь, — негромко, но очень весомо пообещал Астахов и кивнул водителю, чтобы трогался.
На аэродром всегда ездили ночью, а поднимались самолеты, едва край неба начинал чуть светлеть. Говорят, рассвет в воздухе наступает быстрее, чем на земле. Следовало поторопиться, чтобы не попасть под налет, но едва отъехали, Астахов велел остановить машину. На негнущилсях ногах выбрался из кабины и зашарил по карманам в поисках папирос. Водитель не пытался никого торопить, просто тяжело опустил голову на руль, пользуясь хоть этим коротким отдыхом.
— Трибунал ему, — вздохнул Астахов, — И вот прямо отсюда на Колыму… Там сейчас тихо, не стреляют… Трибунал… — он посмотрел на аэродром и еще раз повторил, будто незнакомое слово, — Трибунааааал…
Еще долгих минут десять Астахов медлил и все смотрел на светлеющий горизонт, жадно дотягивая уже докуренную папиросу, словно приговоренный перед расстрелом. Наконец дождался, пока станут видны поднимающиеся от Херсонеса самолеты. И лишь когда два черных крестика один за другим исчезли в медленно розовеющих рассветных облаках, он перевел дух, растер ладонями враз вспотевшее лицо:
— Все, что мог, я сделал. Поехали.
И выругался от души, увесисто и замысловато, руша на головы немцев гробы, кресты, оглобли, чертей, святых угодников, весь набор самых немыслимых пожеланий, переложенных медицинской латынью. Гимнастерка прилипла к его спине. И вид у Астахова был как после тяжелой операции.
Мишка, здорово, капитан!
Пишу три строки на бегу, пока есть кому забросить тебе письмо в порт. Положение наше, сам видишь. Не сегодня-завтра пойдут в драку все, кто может стрелять, и я пойду. Если что не так, не поминай лихом. Привет Максиму. Жму ваши руки, братишки, задайте там этим гадам перцу за всех нас.
Игорь.
Дорогая, тысячу раз дорогая Вера!
Извини, что позволяю себе тебя так называть. Когда ты прочитаешь это письмо, я может быть уже буду в бою. Сегодня наш сводный отряд идет занимать позиции. Конечно, не самый хороший я боец, когда бы мне было этому учиться. Но стрелять умею и будем мы держаться до конца. Мне не страшно ничуть. Жалко только, что я до этого дня не решился сказать тебе самого главного. И сейчас в бой идти не боюсь, а письмо тебе писать — дрожат руки. Ведь кто я такой перед твоими глазами? Непутевый троечник вроде тех, что ты брала на буксир в школе. А ведь именно ты сделала то, чего не сделали там — ты научила меня читать. Понимать книгу. Это на самом деле очень и очень дорого. Со мной есть в вещмешке те самые "Трагедии", знаю, читать не время, но будут моим талисманом.
Дорогая Вера. Не решился бы никогда сказать тебе вслух, а в письме скажу, что ты стала для меня не просто учителем и товарищем. Если бы я мог еще раз тебя увидеть, наверное не побоялся бы… а так. Пусть хоть в письме, пускай так ты будешь знать как ты… (зачеркнуто), как много (зачеркнуто) как я люблю тебя.
При мысли о тебе мне не страшно и погибнуть. Может статься, что я уже не вернусь. Погибаю комсомольцем, за Родину, за Крым и за тебя.
Прощай, дорогая моя Вера, моя Джульетта…
"Мне ночь сто раз мрачней без твоего сиянья".
Если мы оба останемся живы, ищи меня после войны в Севастополе у Графской пристани. Я буду приходить туда каждый вечер в надежде встретить тебя.
Рядовой Яков Мельников.
Полевая почта №… старшине Поливанову Владимиру Ивановичу
Здравствуй, братишка!
Володенька, дорогой, не знаю, когда и как ты прочтешь это письмо, идти ему до тебя долго. Может статься, про меня и товарищей моих ты из сводок прежде все прочтешь и поймешь.
Хочу сказать тебе, что служба моя идет как и шла, я делаю все, чему училась, и надеюсь, все идет хорошо. Долго я жалела, что не стала поступать в мединститут после техникума. Война стала моим институтом. И наставники у меня строгие. Но даже они хвалят иногда. С таким командиром, который у меня есть, ничего не страшно. Его и буря не согнет.
Мне стали все чаще сниться Белые Берега, то будто ты в гости приехал на мой день рождения, то лето и мы в лесу орехи собираем на Снежке. Жалко, не взяла я с собой твою карточку, где мы вместе снялись когда ты с Финской пришел. Потерять побоялась. Сейчас была бы память. Но я тебя и без карточки помню.
