Ей всегда было сложно просто сидеть на месте, ничем не занимая руки. Но теперь ей вдруг пришло в голову, что потребность все время что-то вертеть в руках вовсе не свидетельствовала о неспособности сосредоточиться. Нет, ее вечно грыз страх того, что она не успеет вовремя окончить работу или, хуже того, что работы вовсе не будет. А теперь, в церкви, под монотонное звучание проповеди отца Ковака, сидя рядом с Мэлоуном, она ощущала лишь сладкую беззаботность, лишь блаженную, звенящую пустоту в голове. Мэлоун не взял ее ладонь, не положил руку на спинку скамьи, но само его присутствие здесь было для нее утешением, успокоением.
В понедельник утром он помогал ей в морге, но потом исчез на весь день, поздно вернулся и снова исчез сразу после завтрака утром во вторник. Эти два дня он провел в Кингсбери-Ран, одетый в свои старые башмаки, рабочую блузу, комбинезон, который она ему подобрала, и клетчатую кепку, прежде принадлежавшую Эдди-Готовчику.
Дел у нее было предостаточно, она не успевала даже присесть до закрытия магазина, но все равно с тревогой ждала, когда он вечером наконец вернется домой.
– Что вы там делаете? – спросила она, сев напротив него за кухонный стол и глядя, как он вдыхает запах еды от тарелки, которую она поставила перед ним.
– Слушаю, – отвечал он. – Вы ведь занимаетесь тем же самым? – Он на миг встретился с ней глазами. – Представьте: туда является парочка детективов, с блокнотами, в начищенных до блеска ботинках. Никто не станет им ни о чем рассказывать, даже если кому-то что-то известно. Это так не работает.
– Но почему? – спросила она. – Ведь Мясник выбирает себе жертвы из обитателей трущоб. Так разве им не хочется поскорее его засадить?
– Первое правило для тех, кому хочется прижиться в местечке вроде Кингсбери-Ран – или, как ни печально, во многих других районах близ вашего дома, – не ходить в полицию. Особенно если ты не уверен в том, что собираешься рассказать. Крыс не любят. Особенно крыс из числа людей.
– Как бы мне хотелось пойти туда с вами.
– Да… вот только это вряд ли получится, – чуть улыбнувшись, ответил он.
– Я могла бы надеть на себя много слоев одежды, старую шляпу. К тому же Дани – мальчишеское имя. – Она говорила полушутя, не теряя надежды на то, что он просто пожмет плечами и не станет сопротивляться.
– Там, в трущобах, вам никто не поверит. Но если у вас завтра найдется немного времени, я бы хотел воспользоваться вашим талантом.
– Я могу освободиться в четыре. Годится?
Он кивнул.
– Кроме того… у меня появилась еще одна мысль. – Он выговаривал слова очень медленно, словно сам не знал, хочет ли их произнести. – Вы слыхали про Весенний бал в больнице Святого Алексиса?
– Майкл, эту больницу видно из наших окон, – ответила она. Конечно, она слыхала про Весенний бал, который устраивали там каждый год.
– Я попросил у Элиота два билета.
– Вы со мной шутите, Майкл Мэлоун? – ахнула она.
– Нет, Дани Флэнаган. – У него на губах заиграла самая искренняя улыбка. – Вы хотите туда пойти?
– На этом балу до сих пор бывают Рокфеллеры. Это… очень светское мероприятие.
– Как думаете, найдется у вас подходящее платье?
– Я портниха, Майкл, – ответила она с едва уловимым восточноевропейским акцентом и с высокомерным видом задрала подбородок повыше. – Конечно, у меня найдется подходящее платье.
– Вы не просто портниха, Даниела, вы – одна из Косов, – произнес он, имитируя истинно богемский выговор, и она расхохоталась.
– Вам этот акцент дается куда лучше, чем мне, хотя я его слышу с рождения, – восхищенно заметила она.
Откинувшись на спинку стула, она принялась обдумывать наряд для бала. Она чувствовала, как в ней ширится радостное предвкушение.
– Наденьте свой шелковый костюм. Светлый, с рисунком.
– Я был уверен, что должен явиться во фраке.
– В сравнении с костюмом вроде вашего фрак проигрывает. А у меня есть подходящее платье.
– Хорошо. Думаю, нам придется там чуть-чуть поработать… но мы наверняка найдем время для танцев. И, может быть, даже выпьем бесплатного шампанского.
– Вы любите танцевать? – пискнула она, не осмеливаясь даже надеяться на положительный ответ.
– Да.
– Неужели?
– Да. – Он пожал плечами. – Это вас удивляет?
Она склонила голову набок, пытаясь представить себе, как он танцует:
– Нет, не удивляет. Вы ведь, в конце концов, актер. Но мне бы хотелось это увидеть.
– Я не сказал, что умею танцевать. Сказал только, что люблю. По крайней мере, раньше любил.
– С Айрин? – Она не хотела, чтобы в этих словах прозвучала ревность, но не сумела с собой совладать.
Казалось, Мэлоуна этот вопрос не задел. Он даже чуть улыбнулся ей:
– Да. С Айрин. И задолго до нее тоже. Меня научила Молли. Она обожала танцы и частенько тренировалась дома, а я был ее партнером. Моя мать тоже любила танцевать.
– Какой была ваша мать? Я не могу ее себе представить.
Он помолчал с минуту, устремив взгляд в пустоту.
– Если честно… я толком не помню. Это было очень давно. Когда она умерла, я ужасно горевал. Вот и все, что я помню.
Он встал из-за стола и принялся мыть свою тарелку. Казалось, что от этого признания ему стало неловко.
