Констанс сделала все возможное, чтобы собравшиеся за столом познакомились и обменялись любезностями. Мэлоун представил их как Майка и Даниелу Кос, словно они были женаты и фамилию Кос носил он сам, но не стал объяснять, почему они здесь и кто их пригласил. После пары глотков шампанского и быстрого, вымученного знакомства с соседями по столу он поспешил увести Дани в центр зала и увлек ее танцевать.
– Неужели вы умеете все на свете? – спросила она, когда он непринужденно повел ее за собой.
Казалось, он точно знал, что делает, и ей оставалось только двигаться ему в такт.
– Я не слишком хорошо шью и не стал бы танцевать линди-хоп, – прошептал он, прижавшись к ее уху губами.
Она рассмеялась. От его непосредственности на сердце у нее стало легко.
– К тому же руки у меня не волшебные, – прибавил он, но его рука, чуть касавшаяся ее спины, казалась ей едва ли не чудодейственной.
– Волшебные руки?
– Вы словно древний оракул.
Она улыбнулась, не зная, можно ли счесть это за комплимент.
– Мне казалось, что оракулы много спали, скупо отвечали на вопросы, которые им задавали, и брали за это немалую плату.
Он осклабился:
– Да, с вами у них мало общего.
– Вот именно.
– Но вы всегда казались мне порождением древности.
– Это хорошо? – прошептала она. Ей бесконечно нравилось говорить с ним вот так, прижимаясь щекой к щеке, чувствуя, что все остальное отступило на задний план.
– Разве не вы говорили мне, что все прекрасные вещи в этом мире стары? – тихо напомнил он. – Вы древняя. И мудрая. И знаете, кто вы. Это восхищает меня куда больше, чем ваш талант.
– Но разве вы не знаете, кто вы?
– Знаю.
– Тогда отчего вас восхищает, что и я тоже знаю?
– Вы знали это всегда, а мне пришлось потрудиться, чтобы понять, – объяснил он и снова закружил ее в танце.
Она больше не замечала ни бального зала, ни музыки, ни именитых гостей. Когда на следующий день тетушки стали расспрашивать ее о том, как прошел этот вечер, она сумела вспомнить одного только Майкла, то, как его рука лежала у нее на спине, как он прижимался щекой к ее волосам, как все вокруг было пронизано его ароматом. Был лишь Майкл и чувство, что он легко скользит по бальному залу и что ей легко у него в объятиях. Память сохранила только эти воспоминания.
Он позволил себе забыть и о прошлом, и о настоящем. Забыть о том, что ему придется взяться за новое дело, двинуться к новой цели, о том, что он не принадлежит сам себе. Он не был ни молод, ни полон надежд, ни даже
Мысли его не перескакивали с одного на другое, глаза не рыскали по сторонам. Он просто двигался в танце и, прижимая Дани к себе, наслаждался плавностью их движений и шелестом ее платья. Нет, он скорее не забыл, а, наоборот, вспомнил. Он разрешил себе вспомнить, что такое настоящая жизнь.
Он пытался оставаться прежним Мэлоуном, но она умела его рассмешить. Он пытался себя удержать, но очертя голову бросался вперед. Он брал себя в руки, отходил в сторону, но тут же мчался обратно к ней. И нет, он не мог сохранять хладнокровие. И твердость. Не мог сказать «нет» или даже «возможно». Только «Хорошо, Дани», «Конечно, Дани», «Да, Дани», «Пожалуйста, Дани». А хуже всего было, что он не мог отыскать тот самый страх, который утратил, здоровый страх, который предупреждает о том, что тебя ждет боль, из-за которого ребенок не касается горячей плиты и, взбираясь на дерево, не лезет слишком уж высоко. Но страх исчез, и теперь он парил над землей, и глядел вниз, и знал, что он упадет, что, быть может, даже погибнет, но ему… было на это плевать.
И он танцевал в блаженном неведении, пока Дани не подняла к нему лицо и не сказала, что в зал вошел Элиот. Элиот явился один. И зал загудел. Мэлоун неохотно взглянул на толпу, отыскал в ней тех, кого знал. Элиот обменялся рукопожатием с мэром Бертоном – тот сидел за три столика от конгрессмена Суини. Мэлоун не знал, как получилось, что им с Дани достались места за столиком конгрессмена, но уж лучше сидеть с Суини, чем с Нессом. Билеты он получил от Несса и опасался, что из-за этого их усадят за один стол.
Мэр Бертон, довольно обходительный человек, был из тех солидных, степенных политиков, к которым никто не питает ни ненависти, ни любви. Для таких всегда отыскивалось подходящее место. Но со временем стало ясно, что честолюбия у Бертона не меньше, чем у других. Мэлоун напомнил себе, что спокойную вежливость мэра не стоит принимать за отсутствие всяких амбиций.
