Любимый незнакомец полностью

Одна из сложностей с делами, где имелось так много неустановленных жертв, состояла в том, что полиция не могла отследить перемещения этих людей. Когда что-то теряешь, самый верный способ найти пропавшее – восстановить всю последовательность событий до самого момента пропажи. Но никто не знал, где именно бывало большинство жертв Мясника.

Считалось, что Роуз Уоллес в последний раз видели в баре на углу Сковилл и Восточной Девятнадцатой улицы, неподалеку от ее дома. По словам квартирной хозяйки, Фло Полилло вышла из своей съемной комнаты в доме на Карнеги-авеню в половину девятого утра, накануне того дня, когда обнаружили ее останки. Обе женщины вели похожий образ жизни. Алкоголь, множество адресов, множество сомнительных мужчин. Однорукий Вилли – тот самый подозреваемый, о котором упоминал Несс, – водился с обеими, но от подонка все же далеко до убийцы.

К несчастью, даже обнаруженные полицией сходства между двумя женщинами не помогли отыскать подозреваемого, которого можно было бы привлечь к ответственности за все совершенные убийства.

Преимущество – Мэлоун использовал это слово в чисто техническом его значении – работы над десятью убийствами одновременно заключалось в том, что возникали закономерности. Самой яркой закономерностью оставалось то, что преступник обезглавливал каждую свою жертву. Он оскоплял и расчленял далеко не всех мужчин – но расчленил каждую женщину. Зато обезглавил всех до единого.

Мэлоун вписал в список сходств еще одну строчку. Все жертвы были обнажены – правда, на Эдварде Андрасси оставались носки.

Все жертвы были разного возраста, пола, цвета. Роуз Уоллес выделялась среди жертв, поскольку была темнокожей. В то же время среди жертв не встречалось ни стариков, ни детей: всем жертвам было от двадцати до сорока лет. Еще одна закономерность, пусть и не самая значимая.

Почти всех – но не всех без исключения – обнаружили в окрестностях Кингсбери-Ран.

Последняя закономерность, объединявшая всех десятерых мертвецов, состояла в том, что все они были одиноки. Можно было бы возразить, что у Андрасси имелась семья, что родители его любили и по нему горевали, однако и он тоже был одиночкой – пусть и в силу привычек или образа жизни.

Но прежде всего – к этой мысли Мэлоун возвращался снова и снова – в убийствах не было ничего личного. В них, безусловно, была жестокость. Это были чудовищные убийства. Но Мэлоун был уверен, что совершались они не из-за жертв. Жертвы не имели имен, они были никем. Убийца выбирал их как раз поэтому: потому, что у них не имелось имен.

Мясник убивал именно их, потому что мог. Потому что исчезновения выбранных им людей никто не замечал. После Андрасси он больше не попадался на ту же удочку: он больше не убивал тех, у кого оставалась семья, родня, которая могла поднять шум, начать поиски, даже попросту заявить о пропаже.

Нет, убийства совершались не ради жертв. Мэлоун был уверен в том, что Мясник совершал убийства исключительно ради себя.

Мэлоун отложил свои списки – ему нужно было время, нужна была перспектива, – но спать ему не хотелось. Он вытащил пистолет и винтовку, которую привез с собой из Франции, после войны. Она хранилась у Молли, вместе с его костюмами, и он, ни о чем таком не думая, взял ее с собой в Кливленд. Мэлоун снял и повесил в шкаф свою белую рубашку, не желая ее запачкать, и, сидя в штанах и в майке, принялся разбирать, чистить и опять собирать оружие. Револьвер он сразу убрал на место, но винтовку снова взял в руки и еще раз разобрал, а затем снова собрал, в этот раз уже быстрее, чем в первый. Этим они занимались в армии. От этих действий у него обострялось внимание, а в голове пустело: так он переваривал факты, не думая, и расслаблялся без единого глотка спиртного. Он уже несколько лет не держал винтовку в руках и с радостью отметил, что ничего не забыл.

Щёлк, хлоп, хлоп, щёлк. Цок, щёлк, бам, бабах. Он снова и снова повторял все сначала, пока его внезапно не сбил с мерного ритма стук в дверь. Он опустил винтовку и, хмурясь, взглянул на стенные часы.

Полночь.

Снова раздался стук. Он встал, подошел к двери и неохотно ее открыл. Подтяжки не давали штанам упасть, но майка все же выглядела чересчур по-домашнему и не располагала к приему гостей.

За дверью стояла Дани, с ног до головы закутанная в бледно-голубой халат. Выглядела она еще более по-домашнему, чем он сам. У нее на руках сидел кот Чарли, чертяка с разномастными глазами – под стать хозяйке.

– Простите, вы скоро закончите? – неуверенно спросила она. Ее медные локоны спутались, и Мэлоун мгновенно вспомнил ту девочку, которая приветствовала его наутро после смерти родителей. Тогда ее разноцветные глаза глядели на него так же устало, как и теперь, и ему стало неловко. Ее спальня находилась ровно над его комнатой, а он даже не старался вести себя тихо.

– Я мешаю вам спать? – спросил он. – Простите, я забылся, совсем не подумал об этом. Больше такого не будет.