Говорят, темнота должна снимать напряжение, но мои нервы от нее лишь больше расшалились. Я не могла расслабиться ни на секунду, пока губы Итачи настойчиво целовали мои, а руки гладили бедра и ныряли под футболку, проводя горячими ладонями по талии. Эти прикосновения должны были доставлять мне удовольствие, но вместо того, чтобы сосредоточиться на ощущениях, я думала лишь о том, насколько вообще уместно давать парню такую свободу действий на заре отношений? Разве это не наводит мысли, что я легкодоступная, и неизвестно, сколько уже мужских лап было допущено на эту базу? И почему я начала об этом задумываться только сейчас, хотя мы и в учиховской ванной обжимались не слишком целомудренно?
— Эй, — шепотом позвал Учиха, отстраняясь и нежно поглаживая меня по щеке костяшками пальцев, — что не так? — Мои скованность и неохотная отдача моменту не остались незамеченными.
— Не хочу, чтобы ты считал меня ветреной, — как на духу, выпалила я, пряча взгляд. — Обычно я не позволяю так… к себе прикасаться. — Сэнсэй, судя по затянувшейся паузе, даже растерялся.
— Я вовсе не считаю тебя ветреной, — его голос отдал хрипотцой, от которой он сразу же попытался избавиться, прочистив горло. — Послушай, — поддавшись вперед, Учиха уперся лбом в мой лоб. — Я ведь тоже не из тех парней, что распускают руки при первой же возможности. Если уж совсем начистоту, то мне впервые так нестерпимо хочется трогать, — его ладонь легла на мою щеку, — касаться, — большой палец нежно очертил контур губ, — целовать… — В низу живота что-то сладостно ёкнуло, вызывая тысячи мурашек по всему телу, а сердце забилось еще быстрее. — Наверное, мне нужно извиниться за свою… напористость. Я не хотел тебя напугать. — Дура. Какая же я дура. Вот кто просил меня раскрывать рот, перекладывая своих тараканов с больной головы на здоровую?
— Ты не напугал! — горячо возразила я, бегло целуя Итачи в губы и отчетливо осознавая, что не будь между нами деревянного лакированного подлокотника, я бы уже отбросила все приличия и сама бы запрыгнула к нему на колени. — Можешь делать со мной всё, что захочешь! — И… вот так дорогая Нами-чан держит образ благочестивой девы. «Трогать я себя обычно не даю, но вам, сэнсэй, я готова отдаться прямо в этом обшарпанном кресле». И не то чтобы это неправда, но мне не стоило…
— Что захочу, — тихим смешливым эхом повторил Учиха, заставляя меня краснеть еще больше. — Сейчас я хочу всё-таки посмотреть с тобой фильм. Это подойдет?
Мысленно поблагодарив его за безмерную тактичность, я кивнула, поджав губы, и, прислонившись к жесткой спинке кресла, принялась вникать в то, что происходит на экране. Это был жутко занудная историческая драма шестидесятых годов о судьбе самурая, вынужденного по приказу даймё перебить всю свою семью. Итачи настолько погрузился в сюжет, что обо мне, казалось, и думать забыл, ну, а я, невыспавшаяся в выходной, отрубилась примерно на середине и проснулась, когда случайно рухнула головой на плечо Учихи. Пришлось сделать вид, что я это сделала специально, из-за внезапного прилива нежности. Хорошо хоть не храпела на ползала, а то позор был бы еще тот.
— Он позволил своему младшему брату сбежать, и потому был обесчещен — он ослушался приказа своего даймё, понимаешь? — с каким-то маниакальным увлечением спорил со мной Учиха, пока мы стояли на остановке и ждали автобус, почему в конечном итоге главный герой совершил сеппуку. Ей богу, я никогда не понимала всей этой шумихи вокруг чести.
— Он мог тоже сбежать и жить со своим любимым братом долго и счастливо. Что ему мешало?
— Значит, не понимаешь, — поджав губы, покачал головой он. — Надо будет устроить вам внеплановую лекцию по идеологии самураев.
— Зачем же так наказывать весь класс за глупости, которые я несу на свидании? — с притворным возмущением всплеснула руками я, а Итачи засмеялся — тихо, но искренне. Так, как только он умеет, пробуждая где-то глубоко внутри что-то теплое и светлое. Затем огляделся, проверяя, нет ли поблизости прохожих, и, склонившись, быстро и очень целомудренно поцеловал меня в лоб.
— Убедила. Проведу лекцию только для тебя. На следующем свидании.
— Итачи!
— О боже, а времени-то уже сколько! — тряхнув головой, увешенной бигудями, мама побросала так и не разложенные до конца канапешки на блюде и рванула к двери, бросив мне уже на лестнице короткое «Я мигом!».
И это «мигом» превратилось в полчаса, будь они неладны. Я бы с радостью не придала бы этому значения, позволив этой потешной женщине прихорашиваться, сколько влезет, если бы не одно «но». В дверь настойчиво зазвонили, в гости мы ждали только одного человека, а мама из комнаты так и не вышла.
— Ма-ам? — осторожно позвала я, выбегая из ванной, где я только что на скорую руку причесала волосы и поменяла полотенце для рук на свежее.
