Учиха одарил меня долгим пронзительным взглядом, а затем сделал то, чего я от него никак ожидать не могла. В одну секунду он оказался рядом и, опрокинув меня на спину, жадно впился в губы требовательным поцелуем, опираясь ладонями куда-то поверх моей головы. Руки почти инстинктивно обвили его шею, и Итачи, очевидно, решив, что я не буду против, прижался ко мне всем телом. Его близость сводила с ума настолько, что даже пытающееся сползти полотенце меня уже почти не волновало. Напротив — я хотела касаться его кожей, быть близко настолько, насколько это возможно. Губы яростно сминали губы, чувственно и распаляюще, и все сомнения, терзавшие меня за дверью ванной, затихли, сменившись стучащей в висках, груди и внизу живота жаждой продолжения. Итачи оторвался от меня, приподнявшись на вытянутых руках и глядя в мои глаза потемневшим от желания взглядом. Я же, с пылающими от смущения щеками, привстала на локтях и чуть отползла назад, не разрывая визуального контакта.
— Разве похоже, что я не хочу тебя?
Я закусила губу и отрицательно качнула головой. Было бы глупо утверждать обратное после того, что только что произошло, да и его эрекция наводила на вполне однозначный ответ.
— Прости, — собственный голос в тишине комнаты показался мне слишком громким. — Я не должна была проецировать на тебя свои закомплексованные домыслы. Просто… — я прикрыла глаза и медленно выдохнула: — Просто мне страшно от мысли, что ты увидишь меня со всеми моими недостатками, и тебе станет противно.
Отчего-то мне казалось, что от этих слов он начнет смеяться. Дейдара всегда так делал, ясно давая понять, насколько нелепо звучат мои параноидальные опасения, а я никогда до конца не верила, что ему действительно всё равно. Даже была уверена, что его как ветром сдует, если меня опять разнесет, как в средней школе. Потому, наверное, когда мы встречались, я нет-нет, да умудрялась не есть по паре суток за неделю, чтобы никогда больше не услышать, что его от меня воротит.
Учиха смеяться не стал. Его взгляд смягчился, ладонь бережно легла на мою шею, а затем он поддался вперед и нежно потерся носом о мой нос.
— Давай уже сюда свои недостатки. Я буду любить каждый из них.
Это было именно то, что мне необходимо было услышать. Он не собирался уверять, что я совершенна, или что ему вообще плевать, как я выгляжу. Он принимает меня. Принимает со всеми несовершенствами.
— А я буду любить тебя, — неожиданно даже для самой себя прошептала я, но пожалеть об этом не успела, потому что Итачи так тепло улыбнулся, что влюбил меня в себя ещё сильнее. Хотя мне казалось, что это уже невозможно.
— Скажи еще раз.
Мои губы снова нашли его, а руки Итачи, мягко подхватив меня, уложили так, что мы оба в полной рост уместились на постели. Целуя его до исступления, касаясь, обнимая так, будто стать с ним единым целом стало смыслом моей жизни, я уже не переживала, что что-то может пойти не так. Ничего и не могло пойти не так. То, что между нами — это правильно, а по-другому и быть не должно.
Полотенце всё еще оставалось на мне, обвязанное на груди, и оттягивало момент полного обнажения, когда на Итачи уже ничего не осталось, и даже резинку для волос я уже успела с него стянуть и отбросить в неизвестном направлении. Разорвав очередной долгий, опьяняющий поцелуй, он приподнялся, восстанавливая сбитое дыхание, и заглянул мне в глаза из-под полуопущенных ресниц. Его пальцы в нерешительности замерли на кромке полотенца. Внутри от этого жеста что-то пугливо шевельнулось.
— Могу я…
— Конечно, — голос мой дрогнул, и Итачи это заметил. Потому еще раз склонился и бережно, почти целомудренно коснулся губами моих губ.
Высвободив свободный край, он медленно развернул полотенце. Я думала, что не смогу дышать, но, напротив — мне хотелось вдыхать как можно глубже, отчего грудная клетка высоко вздымалась, а щеки еще больше краснели. Полностью обнаженная, едва сдерживая порыв прикрыться руками, я с замиранием сердца ожидала реакции Итачи, а его глаза блуждали по моему телу, изучая, словно произведение искусства.
— Ты такая красивая, — на выдохе прошептал он и принялся покрывать поцелуями мою грудь, шею, живот… а у меня брызнули слезы облегчения и счастья.
Как же я люблю его!
Боже, как же я люблю…
Проснулась я оттого, что рассветное солнце било мне прямо в глаз через не до конца задернутые шторы, и не сдержала улыбки, когда, перевернувшись, обнаружила рядом с собой мирно сопящего Итачи. Похоже, его вчерашний день порядком вымотал, ведь на часах уже было девять, а он, если верить его словам, жаворонок со страстью к подъемам в шесть утра.
От воспоминаний о прошедшей ночи я неволей залилась краской. Это было… необыкновенно. Итачи был безгранично нежен, шептал мне на ухо ласковые слова, со стонами выдыхал моё имя… Конечно, удовольствие я получила скорее моральное, чем физическое, но для меня и этого оказалось вполне достаточно, чтобы сегодняшним утром одуревшей от эйфории улыбаться от уха до уха.
