Газировка за три копейки, которую нельзя пить из общего стакана. Петушок на палочке, который нельзя покупать у незнакомой тёти. И "сокровища" – пуговицы, фантики, крышки, которые нельзя подбирать с земли, а лучше сразу выбросить эту дрянь!Как много в детстве нельзя… Но мы всё равно лазили по крышам, убегали из садика в дырявый забор, воровали соседские зелёные яблоки, прыгали с гаражей в двухметровые сугробы, висели на заборе, зацепившись гороховыми трусами, и курили камыш.Ведь у вас тоже так было?!Эти веселые истории о нашем советском детстве хранит книга "ЛЮБИМЫЙ СОВОЧЕК". Автор сама иллюстрировала книгу, отрисовывая фотографии из личного архива.Для хорошего настроения, для тёплой улыбки и душевной ностальгии.
Я родилась морозным солнечным утром где-то вдали от столицы. А если быть до конца честной, на краю цивилизации. В 1979 году в полной семье: папа, мама и старший брат в наличии.
По национальности "дворняжка". Совершенно непонятно откуда растут мои корни.
По отцу, вроде бы, русская. Всю жизнь они называли себя орловскими, хотя папа родился в Таджикистане. Его младший брат – в Казахстане. Средний, так уж и быть, где-то на Орловщине на лавке в тепле русской бани.
Мама, похоже – хохлушка. Бабушка в девичестве Степаненко, дед Иващенко. Перемещались из Украины. Пометили всю Россию. Прикочевали в Казахстан. Остановились на бивуак в Темиртау. Деда, который оставил троих детей без алиментов, принято называть героем. Дошел до Берлина!
Сколько себя помню мама работала заведующей в детском саду. Папа тоже был каким-то начальником над чертежами. Детским мозгом я в этом плохо разбиралась, поэтому в анкетах писала "инженер".
Бабушка Вера (мамина мама) жила, можно сказать, по соседству – в одном городе. Очень деловая одинокая женщина с высшим образованием и халой на голове. В пестрых, отшитых по фигуре платьях. Еще лет десять после пенсии выходила на работу и каждый день после завода заезжала к нам в гости. Покомандовать.
Папины родители – бабушка Катя и дедушка (просто дедушка – он был один на всех) – жили в деревне, куда нас закидывали на все возможные каникулы.
Где меня с нетерпением ждал двоюродный брат Ромка. Пожалуй самый близкий мой брат – даже ближе родного, потому что ровесники и все игры пополам. С родным братом Сашкой все чаще дрались и делили родительскую любовь.
Мама с папой – выразительный пример социального мезальянса. Когда дружили, дед провозгласил: "Черный хлеб к белому не приклеится!" А они склеились так, что получились Я и Сашка.
Я богатый человек: у меня много родни. Двоюродные 3 брата и 4 сестрёнки. Плюс Сашка.
Вокруг этих людей крутилось мое детство. С ними связаны самые яркие воспоминания. Они главные герои этой книги.
Цигейковая шуба затянута армейским папиным ремнем. На валенках по бокам вышиты снежинки, чтобы не путать левый-правый. Или имя, чтобы не путать хозяина.
Мохнатая кроличья шапка, связана бабушкой.
Поверх мамин мохеровый шарф – узлом назад: туго закрывает нос и рот. Снаружи остались только обледенелые глаза, окаймленные инеем.
Этот волосатый шарф ненавижу больше всего: усиленно дышишь горячим воздухом, а по краю "балаклавы" нарастают безжалостные льдины. И нежным щечкам-булочкам так больно! Как-будто острыми вилками их колют маленькие муравьи.
Поверх шапки с шарфом оренбургский пуховый платок, перекрещенный на груди и завязанный сзади на толстый узел. Узел мешает позвоночнику сидеть в санях комфортно.
Но я терплю.
Папа, как лошадка, везет свою "боярыню Морозову" в садик.
Дальше испытание пострашнее. Всегда боялась одного пандуса, который папа брал штурмом. Влетит на него и так легко ему шагается дальше! А ты перемотанной шарфами и шалями сарделькой скатилась с санок мордочкой вниз. Лежишь, снег жуешь. Терпеливо ждешь, когда вернется папа. Перевернет твою тюленью тушку. Посадит заботливыми руками назад в сани. А папы все нет…
Скачет замерзшим зайчиком уже где-то в районе садика.
Я пытаюсь привлечь внимание призывом о помощи: "Ааааааа"
Кто-то спросил, почему дети все время орут и плачут? Потому что нам проще выразить эмоции визгом, нежели написать об этом диссертацию. Мы приходим оттуда, где отстаивать права принято силой не доводов, а голосовых связок.
Днем солнышко дает разрешение на прогулку.
Зимние прогулки – наказание каждому воспитателю за то, что училась не на экономиста. Сидела бы в бухгалтерии – чай пила.
А здесь стучи, не каблучками, а валенками нога о ногу. Лепи осьминога!
Помню, как помогали воспитателю лепить осьминога. Потом поливали красной водой. Осьминог получился ледяным и розовым.
Каждый участок хвастался своей ледяной горкой – своеобразное соревнование между воспитателями.
В группу возвращались не дети, а снежные колобки. Потные, насквозь мокрые, в сосульках, щеки горят.
У входа в группу веник, чтобы обметать валенки. А что делать с ледяными варежками?
Огненных батарей в зимний период катастрофически не хватало. Рукавички успевали только "напИсать" большую лужу под чугунным радиатором, но не высохнуть.
Поэтому в деревянных шкафчиках сухой комплект всего на свете: от трусов до гамаш.
А вечером снова укутываться и в темниках ехать домой. Медленно. Потому что лошадка теперь – мама.
Я с нетерпением ждала волшебного лета, чтобы из тюленя превратиться в девочку, ходить ногами и иметь во рту голос, а не шарф.
А что же конь-папа и понь-мама? И осьминог-воспитатель? Какая заезженная пластинка крутилась в их голове? Каждое лютое утро в шесть ночи?
"Хочется лета до глупых истерик!
Хочется солнца до дрожи в руках…"
Натали Зеленоглазая
