Соцкий удивленно поднял широкие редковатые брови, заерзал на месте. Ситуация не из легких. Сказать правду можно, но ведь это ничего не изменит. Только ему лишняя неприятность. Шеф скажет: а почему ты раньше молчал? Когда выдвигали, когда обсуждали… А теперь, подумает, зависть точит твою душу… Отказаться — тоже нельзя.
— Видите ли… — Олег Евгеньевич невесело усмехнулся. — Дело в том… У нас такие сообщения всегда вызывают большой интерес. Почему, как… Не откажись Медунка, все обошлось бы.
— Гм… Не совсем ясно… — Макар Алексеевич устало откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.
— Как бы сказать… — Олег Евгеньевич закусил полную нижнюю губу, стиснул пальцами тяжеловатый подбородок.
— А вы прямо говорите, как думаете, — нотки иронии зазвучали в голосе директора.
Олег Евгеньевич спрятал зрачки под короткими белесыми ресницами. Ольга тоже напряглась…
— Видите… — начал медленно Соцкий. — Кому-то, возможно, не понравилось, что Медунка идет напролом…
— То есть зависть, вы хотите сказать?
— М-м… Пускай и так…
Директор вздохнул. Расправил плечи. Как будто сбросил с них какую-то тяжесть. А в глазах — прежнее сомнение.
— Из ваших слов я не вижу, друг мой, оснований, чтобы думать о Медунке плохо. То, что он поднялся над всеми, — это факт. А вы, а второй, а третий — разве не стремитесь достичь чего-то? По мере сил, каждый…
Директор тяжело оперся локтями о полированную поверхность стола и встал. Глубоко засунул руки в карманы, обошел стол и стал у окна. Там шелестел холодный и частый зимний дождь.
— Не любить тех, кто вырывается вперед, — это плевать себе в пазуху, простите за грубое сравнение. Люди должны всегда стремиться к цели. Наперекор завистливым, злым или равнодушным. А люди творческие — тем более…
Ветер швырнул на стекла пригоршню холодных капель. Они потекли вниз и размыли четкие черные контуры мокрых лип. Доля вглядывался в темное окно.
— Я вспоминаю себя… — сказал он медленно. — Разве легко было мне становиться на ноги? Дед мой — деревенский пастух. Отец батрачил у кулаков. И я с малых лет приучен пахать землю… Но меня влекло к другому. И я вырвался… Не один раз ломали крылья моей мечты. Встречались ведь и такие умники, которые свое назначение видели в том, чтобы ткнуть меня носом: вот, мол, этого не знаешь. А я многого не знал! Пришлось на своем горбу вынести все это. А теперь скажу: спасибо людям за науку! И я всегда шел вперед. Знал, что у меня есть мечта. И вы все стремитесь к своей мечте. И это прекрасно! Но я удивляюсь, когда люди делают вид, что им ничего не нужно, что у них уже все есть. Это либо льстецы, либо мерзавцы, что, в сущности, одно и то же. Меня возмущает мещанская манерность, которая мешает свободно дышать и кое-кого сбивает с панталыку. А Медунка не манерничает, идет открыто…
Соцкий виновато улыбался. Ольга Петровна недоумевала: неужели Доля может всех их обвинить в мещанстве? Олег Евгеньевич, как видно, будет молча продолжать улыбаться. Подавляя спазмы в горле, она тихо заговорила:
— Нет, Макар Алексеевич… Не в том дело, что кто-то, возможно, завидует Борису Николаевичу. Я не умею высказать это дипломатично, но хочу, чтобы вы поняли меня правильно.
От волнения или, может быть, от пристального и удивленного взгляда Доли глаза ее налились слезами. Она никогда еще и нигде не высказывала таких мыслей о Медунке или о ком-либо другом.
— Ах, думайте обо мне что угодно. Ну… считайте, что я выскажу свое личное мнение… Не то взволновало всех, что Бориса Медунку выдвинули на премию. И не то даже, что он «по-рыцарски» отказался… Дело в том, что люди научились теперь не только читать, но и думать о прочитанном. Борис Медунка — это имя. Но вы посмотрите — в библиотеках, школах, институтах — кто читает и кто ценит его творчество? Никто. Звона много в этих писаниях.
Ольга Петровна раскраснелась, закрыла лицо ладонями. Пальцы вздрагивали. Слишком необычной оказалась для нее такая откровенность.
Директор быстро подошел к столу и сел в кресло.
— Вот так… Выходит, я поддерживаю серость и пустозвонство? Ну, благодарю…
— Простите, это только мое личное… — Ольга готова была заплакать.
— Нет-нет. Я… не это хотел… Все хорошо, что вы сказали. У вас есть свое мнение и есть честное сердце… Спасибо за мужество. — Доля сердито засопел.
Соцкий замер на стуле. Ему как бы отвесили хорошую пощечину. И кто? Его лаборантка… Полные, крупные губы его растянулись в кривую усмешку. Хотя… Ольга сказала правду. Пусть Доля знает, кого он поддерживал все годы.
— Мне кажется, что наша милая Оля несколько субъективна. Суть не в серятине, а в другом. Ведь Борис Николаевич отказался от премии не из-за того, что он пересмотрел ценность своих научных работ. Кстати, когда мы выдвигали его, никто из наших научных авторитетов этого не говорил, Ольга Петровна!
— Это не сделало нам чести! — буркнул сердито Доля.
— Возможно, — уклонился Соцкий. — Пока что это всего лишь моя догадка, ничего определенного нет. Но, кажется, дело в том, что после войны Медунка работал вместе с Ольшанским…
— С Ольшанским?
— Да.
