И сейчас, наблюдая как Лёха готовится к своему, если всё будет нормально, предпоследнему бою, я бесился из-за того, что меня драться не вызвали. А это лишние дни, недели, а может и месяцы в услужении у зарвавшегося подонка. Окончив тренировку и приняв душ, я решился сам нанести Бесу визит. Может удастся уломать его, и он всё же выпустит меня на ринг.
— Марк, мальчик мой, — меня передернуло от его «мальчик мой», — что тебя привело ко мне?
Показушное радушие Беса настораживало. Заставляя лишний раз нервничать. Этому человеку вообще чужды сантименты. Он не знает ни жалости, ни привязанностей, ни симпатий. Жестокий, извращённый садист, получающий кайф, ломая людей морально и физически, насилуя их души и тела.
— Михаил Петрович, — о да! Он требовал обращаться к нему исключительно по имени отчеству, — почему меня не выпускают на ринг?
— Что мне всегда в тебе нравилось, так это то, что ты никогда долго не ходишь вокруг да около, — отозвался Бес. — Тебе рано на ринг.
— Вы ошибаетесь! Я полностью восстановился после прошлого боя и готов драться! — выпалил я и в ужасе прикусил язык. Бес просто сатанел, когда хоть кто-то из нас смел повышать голос в его присутствии.
Потемнев лицом, мужчина встал на ноги и медленной походкой хищника приблизился ко мне. Он обладал такой энергетикой, которая подавляла, стоит только попасть в зону её влияния. И я невольно почувствовал себя чертовски уязвимым при его приближении. Я ненавидел чувство страха, которое испытывал, стоило Бесу оказаться слишком близко, но ничего не мог с собой поделать. Это было сильнее меня. Голый инстинкт.
— Ты забываешься, Марк, — прошипел он мне в ухо, крепко ухватив меня за подбородок, заставляя невольно передёрнуться от тошнотворной волны отвращения. — Ты принадлежишь мне. Ты моя вещь, и только я решаю, что и когда будет с тобой происходить. Я могу выпустить тебя на ринг, могу сдать в бордель, могу трахнуть прямо тут на столе, и ты всё примешь молча. Мы это оба знаем. Ты отличный боец, я ценю тех, кто может выйти на ринг и победить, принося тем самым мне уйму денег. Поэтому я добр к вам. Каждый из вас имеет собственное жильё, которым обеспечил вас я. Живёте своей жизнью, в которую я почти не вмешиваюсь, гуляете, бухаете, трахаете баб. У вас с приятелем даже дело собственное есть. Все блага жизни к вашим услугам. И всё, что я требую, это слушаться меня. Подчиняться молча и без вопросов. Это так много?
От близости этого ненавистного мне человека меня колотило. Я не испытывал страха, выходя на ринг против конченных психов, которые порой значительно превосходили меня в массе. Не боялся я различного уличного отребья. Да я вообще мало чего боялся в этой жизни. Но в присутствии Беса я чувствовал себя слабым и ничтожным. И ненавидел себя за это.
— Нет, — хрипло выдохнул я, желая одного — уйти от сюда как можно скорее. Дерьмовая была идея сунуться в логово этого ублюдка и просить у него что-то.
— Так какого хуя ты пришёл оспаривать мои распоряжения, да ещё смеешь голос повышать! — заорал он.
Зажмурившись, я сглотнул. Зря я пришёл. Очень зря. Мне повезёт, если Бес просто выставит меня за дверь, без «воспитательных мер» и впоследствии не будет припоминать мне всё это.
— Повторяй за мной, — вновь тихо и казалось бы, миролюбиво, говорил мужчина, — я так больше не буду, Михаил Петрович.
Да! Любимый метод Беса, говорить как с маленьким ребёнком, тем самым заставляя особенно остро прочувствовать свою зависимость и ничтожность. В душе клокотала ненависть, а мои губы тихо повторяли:
— Я так больше не буду, Михаил Петрович.
— Хороший мальчик, — по-акульи улыбнулся выродок, — а теперь пошёл вон. И чтобы я больше тебя не видел и не слышал до тех пор, пока ты мне не понадобишься.
С места я сорвался пулей. Было уже не до гордости, которую высокомерная мразь размазала по полу своей гостиной. Хотелось одного — убраться от сюда как можно дальше. Домой, где можно зализать раны и прийти в себя. Обрести былую уверенность в себе и стать тем Марком Преображенским, которого все знают, а не жалким, дрожащим ничтожеством.
Уже дома, приняв контрастный душ, я осознал, насколько мне повезло отделаться сегодня лишь лёгким испугом и потрёпанным эго. Похоже, довольно вольная жизнь заставила меня потерять осторожность, сделала излишне самонадеянным и даже глупым. Верх идиотизма — добровольно сунуться к этой бессердечной, извращённой мрази. Кажется, сегодня у него было хорошее настроение, а то за свою выходку я бы мог жестоко поплатиться. Исчезнуть для мира на несколько дней, и неизвестно в каком бы виде вернулся домой.
