Внимательно осмотрев помещение, она лишний раз убедилась, что сбежать практически невозможно. Толстая железная дверь и решетка на окне, из которого было видно пустынный двор какого-то медучреждения.
Закрытый мощеный плиткой двор с каменной аркой и обветшалые постройки напротив показались смутно знакомыми. Старая психиатрическая лечебница, вдруг догадалась Маша и совсем расклеилась. Здесь кричать бесполезно — никто не услышит, а даже если и услышит, то не обратит внимания.
На первом курсе они писали об этом ветхом учреждении, уже не принимающем новых пациентов. Тогда объемная статья была об отсутствии оборудования и ремонта, на который совсем не выделяли денег из бюджета. По злой иронии судьбы Казанцева, еще год назад фотографирующая эту старинную лечебницу снаружи, теперь была заперта внутри и тихо плакала от безысходности, приникнув к грязному окну. С высоты третьего этажа через замызганное старое стекло было плохо видно двор, но Маша упорно старалась рассмотреть там хоть кого-нибудь. Никого, кроме желтеющей листвы, перекатываемой порывами ветра.
С ней никто не говорил и пока не угрожал, но легче от этого не становилось. От нахождения в замкнутом тихом, как в вакуме, пространстве, становилось по-настоящему плохо. А вдруг её оставят здесь? Вдруг никто не найдет?
К горлу то и дело подкатывал спазм, а руки дрожали как при сильном ознобе. Хотелось вздохнуть, но шея была как будто в тисках, которые начинались на груди и больно стискивали гортань.
Маше не были знакомы симптомы панической атаки, но что-то внутри подсказывало, что это именно она. Испугавшись, что от нехватки воздуха она может упасть в обморок, Маша вскинулась и стала часто и неглубоко дышать, одновременно с этим начав отсчет: один… два… три… четыре… пять… шесть…
Постепенно спазм ослаб, а дыхание вернулось в норму, после чего обессиленная Маша упала на железную кровать. Жесткие ржавые пружины жалобно заскрипели и прогнулись, больно впиваясь в бок. Тонкий матрас, набитый свалявшейся ватой совсем не спасал и даже доставлял дополнительное неудобство расползаясь грубыми комьями. Стараясь не обращать внимание на дискосфорт, Маша накрылась казенным шерстяным одеялом в клеточку и закрыла глаза, подавив подкатывающие рыдания.
Все это из-за Горина.
Страдания, слезы, похищение, и эта чертова паническая атака… Во всем виноват только он!
В голове лихорадочно крутились мысли о том, как бы развивались события, если бы тогда, в той кофейне, он не накрыл её пледом. Не было бы этих трех месяцев ада… Ссоры с родными, изнасилование Тани, шантаж от Мороза старшего…
Было, конечно, и хорошее… Но сейчас почему-то вспоминалось только плохое. Воспаленный мозг обвинял Горина во всех злоключениях и выносил вердикт без суда и следствия: Маша не должна прощать его. Никогда.
Только бы выбраться…
Теперь всё будет по-другому. Она обязательно начнет ценить себя и вырвет из сердца жалкие остатки любви к этому чудовищу, полностью посвятив себя новым отношениям. Вспомнились влюбленные глаза Мороза и внутри вдруг разлилось тепло. Он самый лучший и надежный. Уже два раза Роман спасал её обязательно придет и снова. Нужно только подождать.
Воображение рисовало картинку будущего: вот они с Морозом уезжают из этого города, женятся, потом Маша рожает малыша… Он, наверняка, хочет сына и будет безумно счастлив… Её Роман…
Постепенно Маша согрелась и даже задремала.
Ей снился невероятно реалистичный сон, в котором девушка снова кричала. Вокруг было много крови. Маша оглядывалась и ошарашенно всхлипывала, понимая что вся палата утопает в багровой жиже. Она не понимала, откуда столько, но точно знала, что это родная кровь. От этого внутри становилось нестерпимо больно, и Казанцева орала в голос, до хрипа, пытаясь выбраться.
Очнувшись, она огляделась и вдруг поняла, что кричала на самом деле. Горло саднило, а плечи содрогались от рыданий, которые, несмотря на окончание кошмара, продолжались.
Обхватив себя руками, Казанцева еще долго приходила в себя, раскачиваясь на кровати и шумно всхлипывая подавляя отголоски еще не до конца затихшей истерики.
На крик так никто и не пришел. Исходя из этого Маша сделала вывод, что в этом корпусе она одна и даже надзирателя к ней не приставили.
Но уже через какое-то время она услышала, как за дверью разговаривают Колесников и Морозов старший. Они ссорились и по тону Олега было понятно, что он не поддерживает подельника.
Приникнув к железной двери, Казанцева задержала дыхание и превратилась в слух.
20
— Куда едем? — после получасового молчания подал голос губернатор, устав смотреть на унылый пейзаж окраин города.
— За моим братом. У меня доступ к мозгам его машины. А он наверняка едет на встречу с Колесниковым.
— Он останется на свободе, — вдруг прошелестел Александр Николаевич, — если с Машей все будет в порядке, то твой договор со следствием насчет брата — в силе.
Мороз покосился на ненавистного губернатора и хмыкнул. Сдается, что он не совсем мудак.
Навигатор показывал адрес в старом районе. Объехав грязно-жёлтые треэтажные дома, машина Мороза свернула во двор старой психушки.