Следующий час прошел в том же режиме. Линда искала способ приноровиться к боли, но безуспешно, она как будто пыталась уклониться, а боль все долбила и вколачивалась в нее. Смотреть на это было ужасно. Я не мог ничего, кроме как вытирать ей пот и держать руку на лбу, да изредка массировал ей спину, скорее для проформы. В темноте за окном — я не заметил, как она наступила, — пошел снег. Времени было четыре часа, роды они начали стимулировать полтора часа назад. Это еще не срок, понимал я, Кари Анна рожала Ильву часов двадцать, что ли.
В дверь постучали, и пришла другая акушерка — та, холодная темноволосая.
— Как у вас дела? — спросила она.
Скрюченная Линда шевельнулась ей навстречу.
— Я хочу газ! — крикнула она.
Акушерка задумалась. Потом кивнула, ушла, вернулась со штативом с двумя бутылками и поставила его у кровати. Повозившись несколько минут, она все настроила и дала Линде в руку маску.
— Я бы хотел что-нибудь сделать, — сказал я. — Помассировать или еще что-то. Можете мне показать, что самое эффективное?
Началась схватка, Линда надела маску и стала жадно вдыхать газ, извиваясь всем тазом. Акушерка положила мои руки ей на крестец.
— Вот здесь, мне кажется, — сказала она.
— Хорошо, — кивнул я.
Я помазал руки маслом, акушерка прикрыла за собой дверь, я положил ладони одну на другую и надавил нижней на крестец.
— Да! — закричала она, и голос из-под маски звучал глухо. — Здесь! Да-да!
Когда схватка прошла, она повернулась ко мне.
— Газ — это фантастика, — сказала она.
— Отлично, — сказал я.
На следующей схватке с Линдой что-то случилось. Она больше не уворачивалась от боли, не искала снова и снова выхода из нее, так что сердце разрывалось смотреть на это, а как будто приняла боль, вошла в нее, встретилась с ней лицом к лицу, сначала с интересом, потом с все большей и большей силой, как зверь, снова подумалось мне, но не легко, испуганно и нервно, нет: когда боль начиналась, Линда вставала, упиралась обеими руками в бортик кровати и двигала тазом вперед-назад, подвывая в маску, одно и то же на каждой схватке, снова, снова, снова. Пауза, маску в руку, положить тело на матрас. Потом новая схватка — я видел ее на мониторе первым и начинал массировать со всей силой, Линда вставала, раскачивалась вперед-назад, кричала, пока волна не откатывала и Линда не выдыхала. Наладить с ней контакт больше не удавалось, она целиком ушла в себя, ничего вокруг не замечала, только две вещи интересовали ее: встретить боль и перевести дух, встретить и перевести дух. Пришла акушерка и разговаривала со мной так, как будто Линды рядом нет, и отчасти это было справедливо, она словно далеко отстранилась от нас. Но все же не полностью, внезапно она могла крикнуть, невыносимо громко, «ВОДЫ!» или «САЛФЕТКУ!», а когда я подавал ей нужное, то — «СПАСИБО!».
Какой же странный день! Темнота за окном лежала плотная, нашпигованная снежной крупой. Палату наполняло сипение Линды, дышавшей газом в маске, тяжелый вой на пике схватки, пиканье мониторов. Я не думал о ребенке, почти не думал о Линде, я был полностью сконцентрирован на массировании, легком, когда она отлеживалась, и все более сильном, по мере роста электронной волны — сигнала к тому, что Линда сейчас встанет, и мне надо жать изо всех сил, пока схватка не кончится, в то же время не спуская глаз с монитора сердечного ритма. Цифры и графы, масло и крестец, сопение и крик — больше ничего. Секунда за секундой, минута за минутой, час за часом — ничего больше. Мной владело мгновение, мне казалось, что время не идет, но оно шло, каждое событие сверх названных разрывало их круг. Пришла сестра, спросила, как у нас дела, а времени вдруг оказалось пять двадцать. Зашла другая сестра, спросила, не хочу ли я поесть, а времени стало шесть тридцать пять.
— Поесть? — переспросил я, как будто первый раз о таком услышал.
— Да, на выбор есть простая лазанья и вегетарианская, — сказала медсестра.
— Ой, как хорошо, — сказал я. — Обычную, пожалуйста.
