Вот черт, о чем вообще люди разговаривают?
Поодаль шипела и шкварчала кофемашина. У прилавка стояла длинная очередь, движения людей говорили о нетерпении. За окном серела серость. В парке желтела волглая трава.
Линда вернулась и села на свое место.
— Чем занимаешься? Город уже знаешь?
Я помотал головой:
— Почти нет. Но я пишу. И каждый день плаваю в бассейне на Медборгарплатсен.
— Да? Я тоже там плаваю. Не каждый день, но почти.
Мы обменялись улыбками.
Я достал мобильный и посмотрел на часы.
— Мне скоро пора идти, — сказал я.
Она кивнула.
— Может, еще как-нибудь чаю попьем?
— С удовольствием. Когда?
Она пожала плечами.
— Ты мне позвони, хорошо?
— Конечно.
Я положил рукопись и телефон в сумку и встал.
— Значит, услышимся. Приятно было повидаться.
— Пока, — сказала она.
С сумкой в руке я быстро шагал вниз по улице, потом свернул вбок мимо парка, и еще один поворот на широкую улицу, где моя квартира.
Никаких подвижек, ничего не стронулось с места, — как встретились, так и расстались.
Но чего я ждал?
Некуда нам двигаться, так?
Я не спросил ее о квартире. Не спросил о контактах. Ни о чем.
К тому же я жирный.
Дома я плюхнулся навзничь на водяную кровать и уставился в потолок. Линда стала не такая, как раньше. Словно другой человек.
В Бископс-Арнё в ней наиболее отчетливо сквозила готовность зайти сколь угодно далеко, — она мгновенно считывалась и очень меня притягивала. А теперь исчезла. Жесткое, безжалостное, но одновременно как стекло хрупкое, — его тоже не было. Хрупкость какая-то осталась, но стала другой; я теперь не думал, глядя на Линду, что она сейчас разобьется на тысячу осколков, как казалось мне тогда. Зато к хрупкости добавилась мягкость, а эта ее готовность к отпору, «даже не думай ко мне приближаться», тоже изменилась. Линда казалась застенчивой, но вместе с тем и открытой. Разве не появилась в ней капелька открытости?
Осенью, после того как мы были в Бископс-Арнё, она сошлась с Арве, и от него я знал, что происходило с ней зимой и весной. У нее разыгралась биполярка, со временем ее положили в психиатрическую больницу; больше я ничего не знал. В маниакальные периоды она звонила мне домой, дважды — в поисках Арве: оба раза я не знал, где он, и через друзей передавал ему просьбу перезвонить мне, а потом слышал в его голосе разочарование, — что на самом деле это Линда его ищет. Но один раз она позвонила просто со мной поговорить, времени было шесть утра, она рассказывала, что едет в Гётеборг, на писательские курсы, поезд через час. В спальне проснулась Тонья, встревожилась, кто звонит в такой час, я сказал: «Линда, помнишь, та шведка, с которой я познакомился, девушка Арве». — «А зачем она звонит сюда?» — спросила Тонья, и я сказал, не знаю, думаю, что у нее маниакальная фаза.
Ни о чем из этого мы с Линдой говорить не могли.
Но если об этом нельзя, то и о другом не получится.
Какой смысл сидеть и говорить «о, привет, как дела?».
Я закрыл глаза и попробовал увидеть ее.
Были ли у меня к ней чувства?
Нет.
Или да — в смысле, что она вызывала во мне симпатию и, вероятно, нежность, из-за всего, что было, но только и всего. Все прочее я похоронил, с концами.
И хорошо.
Я встал, сложил в сумку плавки, полотенце и шампунь, надел куртку и пошел на Медборгарплатсен, в бассейн, почти пустой в этот час, переоделся, вышел к воде, встал на тумбу и прыгнул.
Тысячу метров проплыл я в бледном мартовском свете из большого окна в конце зала, туда-обратно, туда-обратно, под водой, по воде, не думая ни о чем, кроме метров и минут, и стараясь делать безупречные гребки.
Потом я грелся в сауне и вспоминал время, когда я пытался писать роман, исходя из маленьких простых идеек, из подсмотренного, вроде гардеробщика на протезе в раздевалке в бассейне, — не загадывая, что, как и почему.
Но как выглядит большая, глобальная идея?
В Бергене на какой-то квартире человека привязывают к стулу, мучают, убивают выстрелом в голову, но в тексте он продолжает жить, присутствуя как «я» на собственных похоронах и в могиле.
Выпендреж — вот чем я был занят.
И очень долго.
Я вытер полотенцем пот со лба и посмотрел на складки жира на животе. Бледный, жирный, глупый.
Зато в Стокгольме!
Я встал, пошел в душ, включил воду.
Я никого не знал в этом городе. И был совершенно свободен.
Если я ушел от Тоньи, если все к тому идет, то я могу пожить тут месяц или два, может быть, все лето, а потом рвануть… Да куда угодно. Буэнос-Айрес. Токио. Нью-Йорк. Или отправиться в Южную Африку и поездом доехать до озера Виктория. А почему бы не Москва? Фантастическая поездка.
Я закрыл глаза и намылил волосы. Смыл шампунь, вылез из душа, пошел в раздевалку, открыл шкаф, оделся.
Я свободен — было бы желание.
И писать не обязан.
Я сложил мокрые плавки и полотенце в сумку и вышел в серый, промозглый день, дошел до рынка и съел чиабатту, стоя у прилавка. Дома попробовал было писать, исподволь надеясь, что Гейр придет раньше, чем обещал. Залез в кровать, включил телевизор, посмотрел американский сериал, заснул.
Когда я проснулся, за окном было темно. Кто-то стучал в дверь.
Я открыл: это был Гейр; поручкались.
