Такое чувство иногда накатывало на меня, примерно раз в полгода, оно было очень сильное, длилось несколько минут и проходило. Странность была в том, что в этот раз оно не проходило. Я просыпался счастливым, а такого со мной с детства не случалось. Теперь я сидел на террасе в блеклом солнечном свете и пел, писа́л и не переживал, что написано плохо, — подумаешь, в жизни есть вещи поважнее и получше, чем сочинять романы; а когда я бегал, тело казалось легче перышка, и сознание, обычно занятое на пробежках одной мыслью — вытерпеть до конца, — теперь наслаждалось красотой вокруг: зеленой плотной листвой, синевой воды в многочисленных каналах, людской толчеей, прекрасными и менее прекрасными зданиями.
Дома я принимал душ, ел суп с хлебцами и шел в парк, где читал дальше дебютный роман Викмарка о норвежском марафонце, во время берлинской Олимпиады тридцать шестого года очутившемся в охотничьем поместье Геринга, или звонил Эспену, Туре, Эйрику или маме, Ингве, Тонье, с которой мы оставались вместе, ничего другого между нами сказано не было, рано укладывался спать, ночью вставал и, не просыпаясь, съедал яблоко или сливу, а обнаруживал это только утром, наступив на косточку на полу. В начале мая я поехал в Бископс-Арнё, я полгода назад пообещал прочитать там доклад, но, переехав в Стокгольм, позвонил Лемхагену и сказал, что вынужден отказаться, мне не о чем говорить, а он ответил, что пусть я все равно приезжаю, послушаю выступления других, приму участие в дискуссиях и, быть может, прочту один или два текста на вечерних чтениях, если у меня есть что-то новое.
Он встретил меня перед входом в главное здание и первым делом сказал, что на его памяти никогда не было такого семинара дебютантов, как тот, когда приезжал я, ничего даже отдаленно похожего. Я понял, о чем он говорит, в тот раз ощущения были особенными не только у меня.
Лекции были скучные, доклады неинтересные, ну, или мне не давал ими заинтересоваться избыток радости во мне самом. Два пожилых исландца были единственными, кто говорил что-то оригинальное, против них в ход пошли самые жесткие аргументы. Вечером мы выпивали, и Хенрик Ховланн веселил нас историями о палаточной жизни, в частности, что через несколько дней в полевых условиях запах говна делается настолько сильным и индивидуальным, что в темноте люди могут найти друг друга, вынюхивая, как звери, — во что никто не поверил, но все долго хохотали, а я пересказал прекрасную сцену из книги Арильда Рейна, где главный герой высрал такую огромную какашку, что она не смывается в унитаз, и тогда он сует ее в карман пиджака и так ходит.
На другой день приехали двое датчан, Йеппе и Ларс; Йеппе сделал хороший доклад, и они оказались отличными собутыльниками. Мы вместе вернулись в Стокгольм, пошли по барам, я послал Линде эсэмэску, она догнала нас в «Кварнене», обняла меня, здороваясь, мы болтали и хохотали, но вдруг я сдулся, потому что Йеппе обладал харизмой и интеллектом гораздо выше среднего, он распространял вокруг себя облако мужского обаяния, воздействия которого Линда, как мне показалось, не избежала, — видимо, из-за этого я ввязался с ней в спор. И из всех возможных тем выбрал аборт. Она отнеслась к этому как будто спокойно, однако вскоре ушла домой, а мы продолжили и в конце концов догуляли до ночного клуба, куда Йеппе не пустили, потому что у него в руках был пластиковый пакет, сам он имел потрепанный вид и пьян был в хлам. Вместо клуба мы пошли ко мне, Ларс заснул, мы с Йеппе продолжили, взошло солнце, он рассказывал мне об отце, по всем статьям хорошем человеке, а когда сказал, что отец умер, по его щеке скатилась слеза. Этот момент я буду, наверно, помнить всегда, — как Йеппе открылся мне так глубоко и так неожиданно. Его голову, упертую в стену, робко озаренную первым рассветным лучом, и как по щеке катится слеза.
Утром мы позавтракали в кафе, они уехали в аэропорт, а я вернулся домой и лег спать, забыв закрыть окно; пошел дождь и залил мой комп, «бэкапы» у меня, конечно же, не стояли.
Назавтра я его включил, и он отлично заработал. Значит, поперла мне удача. Позвонил Гейр, сказал, сегодня 17 Мая[48] и не пойти ли нам куда-нибудь попраздновать? Он с Кристиной, я и Линда? Я рассказал ему о нашей дискуссии; ну ты даешь, ответил он, есть несколько тем, которые ни за что не надо обсуждать с женщинами. Аборт — одна из них. Ты чего, Карл Уве, почти каждая его делала раз, а то и два. Зачем ты полез в эти дебри? Но позвони ей сейчас, не факт, что все плохо. Наверняка она и думать об этом забыла.
— Я не могу позвонить ей после такого.
— Что может случиться самого страшного? Если она злится на тебя, скажет «нет». Если не злится, скажет «да». Вопрос так и так надо прояснить. Ты же не можешь перестать встречаться с ней только потому, что думаешь, что она, возможно, не хочет тебя видеть.
Я позвонил.
Да, она придет.
Мы сидели во французской «Крепери» и по большей части сравнивали Норвегию со Швецией, это магистральная тема Гейра.
