Через несколько дней мы пошли в театр. Линда, Гейр и я. Первое действие было плохим, совсем из рук вон, и в антракте, когда мы сидели на террасе с видом на море, Гейр и Линда увлеченно разбирали, насколько все было плохо и почему. Я оценивал увиденное с большей симпатией, поскольку, несмотря на общую мелкотравчатость и узость как исполнения, так и месседжа, который оно призвано было транслировать, сохранялось предчувствие, предвкушение чего-то еще, что пока ждало своего часа. Обнадеживала не игра, но само сочетание Бергман — Ибсен, должно же из него что-то произрасти или таки нет? Впрочем, возможно, это роскошь театрального зала внушила мне ожидание чего-то большего во втором действии. Но я не обманулся. Все рвануло выше, выше, нагнетая напряжение, и в заданных узких рамках, под конец вмещавших только мать и сына, возникла безграничность, дикость, безоглядность, в которых исчезли сюжет и пространство, осталось только ощущение, но очень сильное, что тебя пустили посмотреть на суть жизни и ты оказался в том месте, где событийный ряд не играет вообще никакой роли. Ничего, что называется словами «вкус» и «эстетика», больше не существовало. Полыхало ли гигантское красное солнце на заднике? Катался ли голый Освальд по сцене? За детали не поручусь, конкретика увиденного исчезла в возникшем ощущении абсолютного и полного присутствия, одновременно жгучем и ледяном. Но если бы не начало, если бы не весь путь от старта, то все происходящее могло бы показаться перебором, возможно, даже банальностью или китчем. Гениальным было первое действие, все было сделано там. И только мастеру, всю жизнь занятому творчеством, с огромным, длиной в пятьдесят с лишним лет, послужным списком, могло достать проницательности, хладнокровия, мужества, интуиции и ума сделать подобное. Такое невозможно выдумать из головы, нереально. Кажется, ничего из читанного или виденного мной близко не стояло рядом с таким умением препарировать сущностное. Пока мы выходили вместе с публикой из зала и дальше на улицу, никто из нас не проронил ни слова, но по отстраненности на лицах я понял, что оба они тоже позволили переместить себя в то чудовищное, но подлинное и тем прекрасное место, что Бергман увидел в Ибсене и воссоздал. Мы решили выпить пива в «KБ»[44] и, пока шли туда, наше похожее на транс состояние развеялось, сменившись радостной эйфорией. Смущение, которое я по своему обыкновению должен был чувствовать рядом с такой привлекательной девушкой, как Линда, вдобавок усугубленное неловкими воспоминаниями трехлетней давности, вдруг полностью прошло. Она рассказывала, как однажды налетела на штатив софита во время репетиции и в какую ярость пришел Бергман. Мы говорили о разнице между «Привидениями» и «Пер Гюнтом», двумя краями спектра, один оперирует лишь внешней стороной, другой — внутренней, оба — исключительной подлинности. Линда пародировала Макса фон Сюдова в шахматной партии со Смертью[45] и обсуждала разные фильмы Бергмана с Гейром, который несколько лет в одиночку ходил на все показы в Синематеку и, соответственно, пересмотрел чуть ли не все стоящее из мировой классики, а я просто сидел и слушал их, счастливый из-за всего сразу. Счастье, что я посмотрел спектакль, счастье, что переехал в Стокгольм, счастье сидеть вот так с Гейром и Линдой.
Когда мы распрощались и я уже брел к себе вверх по Мариабергет, до меня вдруг дошли две вещи.
Во-первых, я хочу увидеть ее снова как можно скорее.
Во-вторых, мне нужно двигаться в сторону того, что я сегодня увидел, все прочее недостаточно хорошо, все прочее не тянет. Только сама соль, сама сущность человеческого бытия. Если на то, чтобы дойти до сути, требуется сорок лет, пусть будет сорок лет. Мое дело не терять цель из виду, никогда не забывать, что я двигаюсь туда.
Туда, туда, туда.
Два дня спустя позвонила Линда и позвала меня на Вальборг[46]: они с двумя подружками затеяли вечеринку, а я пусть позову своего друга Гейра. Я так и сделал. В пятницу в мае две тысячи второго года мы с Гейром догуляли по Сёдеру до квартиры, назначенной под праздник, и вскоре уже поместились в глубине дивана, каждый со стаканчиком пунша в руке, в окружении молодых стокгольмцев, каждый из которых был каким-то образом причастен к искусству. Джазовые музыканты, театральный народ, литераторы, писатели, актеры.
