Дело было так. В Кремлевском дворце давали «Спящую красавицу», приуроченную к промежуточному юбилею примы Батманской, которую Гена, по совести, не любил: она напоминала ему танцующий циркуль. Но в редакции все как с ума сошли:
– Ах, Софья Максимовна, она, может быть, в последний раз танцует!
– Почему?
– Не понимаете? Если свернут реформы, Софья Максимовна уедет! Она в этой стране не останется!
Скорятина изумляло, как «наоборотники» умеют взбить вокруг любезных им людей пену благоговения, когда самый пустячный поступок, случайное слово, даже нелепый жест наполнялись высоким смыслом и овеивались обожанием. Своих любимцев они величали только по имени-отчеству, да еще с той особенной интонацией, словно все остальные люди имели собачьи клички или «погоняла», в лучшем случае прозвища. А тут целая «Софья Максимовна»! Сказать о кумире что-то нелестное было невозможно, как выматериться при дамах, не восторгаться – неприлично: сразу попадешь в число «темных людей». Всех вокруг делили на темных и светлых.
– Как вам фильм Пармезанова?
– Который?
– Ну, где все происходит на помойке.
– Невероятно талантливо! Какой же он все-таки светлый человек!
В общем, стараниями Элины Карловны «Мымре» выделили столько билетов, что досталось даже полууволенному Скорятину. Исидор, человек широкий, решил одарить Гену напоследок за покладистость. Марина сначала отказывалась идти, говорила: болит голова, но потом вдруг в последний момент согласилась и долго выбирала платье – чуть не опоздали. Места им, конечно, достались неудобные: мятущиеся по далекой сцене фигурки в пачках и трико казались эльфами, танцующими на подоконнике. Гена ерзал и переживал, что не догадался взять в гардеробе бинокль, за который еще и одевали потом без очереди.
– В перерыве возьму, – шепнул он жене.
– Что?
– Бинокль.
– А-а…
Марина в тот вечер была рассеянна и туманна, а когда на сцене вспыхивал свет, поглядывала на часы, дожидаясь антракта. Еще не сомкнулся занавес, а зрители метнулись в буфет, как на поезд. Там заманчиво пахло сосисками, пивом и сдобой, но к хмурым буфетчицам выстроились хвосты. Спектакль отдали под культпоходы предприятиям, и один ловкий счастливчик занимал очередь всему голодному трудовому коллективу. Тогда супруги просто пошли гулять по людным этажам Дворца съездов, которые напоминали мраморные футбольные поля, огороженные зачем-то золотыми перилами и поставленные друг на друга в несколько ярусов. О, то были последние дни процветающей уравниловки! Дамы с памятливым презрением озирали наряды соперниц по борьбе с советским дефицитом. Кавалеры убеждались, что их жены не самые толстые на свете. Марина в ту пору была еще хороша, и Гена шел с ней рядом, чувствуя себя владельцем дорогой и ухоженной собаки, выведенной на прогулку. Вдруг они нос к носу столкнулись с Шабельским, одетым в невероятный по тем временам смокинг и остроносые лакированные туфли. Исидор вышагивал, окруженный подчиненными, ловившими каждое его слово, и громко расхваливал Батманскую, танцевавшую Аврору. Для убедительности он взмахивал тонкопалой рукой с крупным перстнем.
– Какой апломб, боже мой, какой апломб! А баллоны! Вы видели, как она зависает в воздухе? Чудо! Легче воздуха! Вот – ленинградская школа!
– А как вам Чурилина? – спросил кто-то из редакционных подхалимов.
– Кошмар! Ну какая она Фея Сирени? Никакая. Позиции грязноваты. Фуэте недокрутила. Хотела обмануть эффектным финалом. Но нет, коллеги, нас не обманешь! А что это за кондовые заноски? Жуть! Как слониха. С такой техникой у станка стоять, а не плясать в Кремлевском дворце. Она, кажется, из Пензы?
– Из Перми.
– Ах, даже так!
Он упивался собой и не видел вокруг ничего. Марина некоторое время смотрела на него с улыбкой, потом громко сказала:
– Софья Максимовна тоже фуэте недокрутила. Тридцать вместо тридцати двух…
– Что? Разве? Не заметил… – Исидор точно поперхнулся.
Он в недоумении уставился сперва на Ласскую, потом, с пробуждающимся интересом, на Гену. Наконец неловко поклонился. Она в ответ присела в насмешливом книксене.
– Это моя жена Марина Александровна, – представил Скорятин. – А это наш главный редактор Исидор Матвеевич. Я о нем, дорогая, рассказывал.
– О да! Вы произвели на моего мужа неизгладимое впечатление!
На ее лице возникло то самое выражение, с каким она когда-то сидела на лавочке у «памятника» и неотрывно смотрела на пепел сигареты.
– Вот вы теперь, значит, какая, Марина Александровна! – грустно заметил Шабельский.
– Да, вот теперь я такая, Исидор Матвеевич!
– Вы знакомы? – оторопел Гена.
– Конечно… – улыбнулся главный, не сводя с нее глаз. – Но я не знал, что вы замужем за… нашим лучшим журналистом. Поздравляю! Ваш супруг – очень светлый человек.
По рядам подхалимов пробежал ропот прозрения, и они уставились на Скорятина так, точно он материализовался в том месте, где еще минуту назад не было ничего, кроме подсиненного табачным дымом воздуха.
– Как дедушка? – участливо спросил Исидор.
– Болеет.
– Привет ему!
– Обязательно передам.
– Вы знаете Бориса Михайловича? – еще больше удивился муж.
