– Конечно! Он был моим научным руководителем. И Вере Семеновне – поклон. Она все такая же строгая?
– Уже нет, – пожала плечами Марина.
– Александр Борисович все еще собирает Сомова?
– Нет, теперь Гончарову.
– А вы служите или детей воспитываете?
– Я работаю в «Смене». И у нас сын – Борис.
– Даже так? – Исидор обернулся к недоуволенному сотруднику. – Геннадий Павлович, так вы счастливец?
– А как же… – растерялся Гена, прозревая, как Иоланта.
«А как же…» прозвучало так глупо и унизительно, что Ласская больно вцепилась мужу в локоть. До сих пор, вспоминая это дурацкое «а как же…», он чувствует, как кровь тяжело приливает к затылку и пульсирует, стучит в висках, словно повторяет по слогам: «И-ди-от!» Кто знает, не скажи он тогда «а как же…», может, Марина и не совершила бы то, что совершила. Есть слова, даже междометия, которые меняют жизнь. Но понимаешь это потом, позже. Так же и с Зоей вышло…
– Ерунда какая-то, Ниночка… – Скорятин взял в руки снимок с девушкой у снежной березы. – Невероятно, как много зависит от правильно сказанного и правильно понятого слова!
– Ого, третий звонок! В зал, в зал, товарищи! – скомандовал Исидор. – Держу пари, Софья Максимовна специально недокрутила фуэте, чтобы ободрить эту неумеху Чурилину. А вы, Геннадий Павлович, загляните-ка ко мне завтра. Днем я у Яковлева. Значит, вечерком. Потреплемся…
Когда после спектакля ехали домой в Перово, сначала нехорошо молчали. По вечерам машин в городе было мало, в основном такси, троллейбусы да автобусы, камер слежения еще не придумали, и Гена несся под сто километров на «шестерке», купленной по лимиту Союза журналистов в самом конце царствования Танкиста. Едва он выехал из Варшавского автоцентра, его тут же окружили кавказские пузаны в кепках-аэродромах: «Продай, кацо, тачку! Пятнадцать тысяч даю!» – «Нет!» – «Двадцать даю!» – «Я машинами не торгую!» – гордо ответил журналист, выложивший за машину семь четыреста.
– Что с тобой сегодня? – наконец спросила Марина.
– А с тобой?
– Не люблю КДС. Аэропорт какой-то.
– Надо было взять бинокль.
– Батманской пора на пенсию.
– Это он?
– Кто?
– Исидор?
– Глупый вопрос.
– Нет, не глупый! Это мой предшественник?
– Что ты имеешь в виду?
– Первопроходчик?
– Не будь пошляком!
– А ты не ври!
– Я не вру. Да, это он. Тебе повезло.
– Мне? Повезло?!
– Конечно! Теперь тебя не уволят.
– Я теперь и сам не останусь.
– Почему же?
– Объяснить?
– Объясни!
– Может, сама поймешь?
– Нет, не пойму…
– Почему ты не сказала раньше? Почему делала из меня дурака?
– Дурака ты сам из себя сегодня сделал!
– Что-о?!
Он затормозил на полном ходу, оставив на асфальте длинный черный след содранной резины. Ехать дальше Гена не мог, потому что до жуткой отчетливости ему захотелось со всей скорости врезаться в фонарь или стену, а еще лучше, пробив узорный чугун, рухнуть с моста, похоронить в грязной холодной воде и себя, и Ласскую. Марина мотнулась в кресле, как кукла, чуть не ткнувшись лбом в «торпеду».
– Ненормальный!
– Нормальный. Я поеду ночевать к Ренату!
– Хоть на вокзал.
Чтобы успокоиться, он вышел из машины, поднял капот, проверил щупом уровень масла, хотя сразу после остановки делать это бессмысленно. Закурил, не сразу попав кончиком сигареты в дрожащий лепесток огня. Рядом остановилась древняя «копейка», подмазанная шпатлевкой, как изуродованный покойник в морге. Из окна высунулся водитель – тогда еще сохранялись особое дорожное братство и взаимовыручка автомобильных горемык.
– Заглох?
– Мотор перегрелся, – соврал Гена. – Вентилятор не крутит.
– Значит, датчик полетел. А вроде машина-то новая?
– Года нет.
– Советское – значит лучшее. Стахановцы гребаные! Мою-то еще итальяшки собирали! – Он с нежностью погладил руль. – Всех переживет.
– Да уж…
– Теперь жди, пока остынет, – посоветовал, уезжая, доброхот. – А то движок заклинит.
Когда остыв, Гена сел в машину, Марина сказала:
– Ну что ты взбесился? Что, собственно, произошло?
– Почему ты молчала? Я же тебе говорил: к нам пришел новый главный редактор Шабельский. Ша-бель-ский. Редкая довольно-таки фамилия. Не Иванов какой-нибудь. Почему не сказала? Почему прикидывалась?
– Выбирай слова! Что я должна была тебе сказать? «Ах, Гена, твой новый главный – мой первый мужчина!» Так, что ли?
– Не так.
– А как?
– Не знаю. Но сказать надо было хоть как-нибудь.
– Что? Он первый, а ты последний, да?
– Замолчи, сука!
– Ты еще ударь!
– Живи!
– Может, все-таки поедем? Можешь ночевать где хочешь, а мне надо домой, к ребенку. Кстати, ты обещал отвезти потом свою мать. Забыл? Она сидит с твоим сыном, пока мы по балетам ходим. Я с ней в квартире не останусь.
– Я ночую у Касимова.
– Хоть на помойке.
До дома они доехали, не проронив ни слова. Но когда вошли в лифт, Марина, засмеявшись, положила руки ему на плечи:
– Дурачок, я давно все забыла. Прошло целых пять лет!
