Я хотела возразить управляющему, о том, что я ничего толком и не сделала, но он поклонился и очень быстро ушел. От его слов на душе стало хоть немного, но теплее. Когда постоянно находишься во взвинченном состоянии, и приходится только и делать, что следить за своим языком, да и не только языком, но и эмоциями, вот такое вот простое и спокойное отношение начинает подкупать и становится хоть немного, но легче жить в этом враждебном месте.
В обед сестры уговорили меня с ними порисовать на природе, у меня совершенно не было желания заниматься творчеством, единственное, что хотелось так это доделать свою вышивку. Я решила оставить ее графу, в подарок. Быть может он, что-то сможет понять, и возможно даже отпустить свое прошлое, не сейчас, нет, но… когда-нибудь.
Но так как граф мне уже объяснил, что моя задача развлекать гостей, то пришлось соглашаться и идти с девушками в сад.
Я взяла лишь карандаш и, увидев на ветке птичку, рисовала ее. Девочки, что- то щебетали, а я просто поддакивала им иногда.
Закончив рисовать, баронессы настояли на том, что бы сходить помузицировать. И пришлось идти в музыкальную комнату. С нами пошли граф и четверо мужчин из его свиты. Кажется, балагурство у них было в крови, они бесконечно о чем-то шутили, смешили девушек, даже графиню. Мне приходилось тоже улыбаться, но ощущения спокойствия и настоящей радости в обществе графа я не чувствовала. Приходилось буквально вымучивать из себя улыбки. Особенно, когда в комнате для музицирования он сел на софу рядом со мной.
Я была безумно благодарна баронессе Атии, когда та спросила, не желаю ли я, что-нибудь исполнить, с ухмылкой на лице. Видимо полагая, что я не умею играть на фортепьяно. Мне хотелось как можно дальше находиться от графа, а играть на инструменте, чем не хороший повод?
Играть я умела, но не так как моя мама, я скорее делала это на автоматизме, просто в детстве разучила несколько красивых и понравившихся мне композиций, что любила исполнять мама. У нее был талант и огромный. Можно сказать, что уж за столько то лет можно хоть чему научиться, но дело было не в этом. В ее руках пианино словно оживало. И когда я закрывала глаза и слушала ее, то ощущение было такое, словно погружаешься в мир музыки. А если она еще и петь начинала, так потом вообще из этого состояния выходить не хотелось.
Но в этот раз я вспомнила отца, он любил играть на лютне, и специально для мамы всегда пел одну очень красивую песню. Мне почему-то сейчас очень сильно захотелось спеть именно ее, наверное, настроение было под стать, да и родителей захотелось вспомнить, их любовь их чувства друг к другу…
Салем, один из мужчин, сказал, что у него есть лютня и даже сбегал за ней. И я, закрыв глаза и вспомнив родителей, как они смотрели друг на друга, когда отец пел эту песню, начала играть:
