Он отстранился, и она запротестовала. Монтгомери улыбнулся, но вскоре его улыбка поблекла, когда он опустил голову, чтобы снова поцеловать ее. Вероника провела ладонью по его мускулистым рукам, потом положила руки ему на плечи и смотрела ему в глаза, радуясь, что видит его в этом тусклом свете. Его глаза были полны жара, а бронзовое тело источало страсть.
Монтгомери медленно поднялся. Вероника собралась с силами, готовясь испытать боль, закрыла глаза и попыталась думать о королеве. Ей пришлось напомнить себе, что женщины всех времен проходили через это испытание и оставались живы.
Независимо от ее воли ноги Вероники раздвинулись, а бедра поднялись, облегчая проникновение. Монтгомери вошел в нее нежно, позволив приспособиться не только к его размерам, но и к самому акту. И почему-то то, что должно было показаться ей чужим и неприемлемым, она ощутила как нечто правильное и ожидаемое.
Монтгомери опустил голову и коснулся лбом ее лба. Дыхание его было хриплым.
— Я причинил тебе боль?
Вероника покачала головой.
Его глаза блеснули в полутьме.
— Ты немножко тесновата, — заметил он. — Зато мне чертовски хорошо.
Ее бедра поднимались, когда Монтгомери отделялся от нее, и опускались, когда он овладевал ею снова. Этот танец все повторялся, а ее руки продолжали сжимать его плечи. Глаза Вероники были широко раскрыты, и она не отводила взгляда от его лица.
Вдруг дыхание прервалось, ее горло сжалось, и она почувствовала, что готова расплакаться.
Вероника закрыла глаза и прижимала Монтгомери к себе по мере того, как ритм их движений ускорялся. Одна его рука, оказавшись между их переплетенными телами, ласкала ее лонный бугорок. Вероника вздрогнула, ощутив его прикосновение, и почувствовала, как падает в бездну, а потом взмывает ввысь. Ее тело изогнулось, стремясь еще больше приблизиться к нему, и она вскрикнула, удивленная новой волной наслаждения.
Монтгомери зарылся лицом в ее волосы, и тело его напряглось. Секундой позже он шепотом произнес ее имя, растягивая слоги, а голос его был мягким, как шелк. Потом он замер и неподвижно лежал поверх нее.
Вероника не смела открыть глаза. Ее руки нежно гладили его плечи и широкую грудь, купаясь в наслаждении близостью его тела и тяжестью, все еще давящей на нее.
Но очень скоро Монтгомери перекатился через нее и оказался лежащим рядом, прикрывая глаза рукой.
Она его разочаровала? Они долго лежали так, не разговаривая и не пытаясь придвинуться друг к другу. Возможно, она сделала что-то не так?
— Вероятно, мне следовало лежать неподвижно, — нарушила Вероника молчание.
Монтгомери повернул голову.
— Ведь покорная образцовая жена должна просто терпеть, — добавила она. В сумеречном сером свете она посмотрела на него. — Разве положено совокупляться в середине дня?
— Сейчас не середина дня, — буркнул Монтгомери, отворачиваясь.
Чувствовали ли другие женщины то же, что и она? Губы ее припухли, щеки саднило от соприкосновения с щетиной. Даже свои груди Вероника ощущала иначе, будто они стали тяжелее, больше и чувствительнее. И если отвлечься от физических ощущений, то она была полна радости и смущения.
— Я сделала что-нибудь не так? — спросила Вероника, собираясь с силами в ожидании его хлесткого ответа.
— Это все твоя тетка? — спросил он. — Или мать?
Теперь Монтгомери повернул голову и смотрел на нее.
— Ну, кто тебе сказал, будто ты не должна получать наслаждения от брачной постели?
— Моя тетя.
Монтгомери кивнул, как если бы подозревал это.
— Ты не сделала ничего плохого, Вероника, — сказал он, садясь на другом краю постели.
Больше он не добавил ничего, но Вероника решила, что тем, чего он не сказал, можно было бы заполнить тома.
Монтгомери встал с постели и направился к умывальнику за ширмой. Его сундуки уже были отправлены в Донкастер-Холл. Поэтому он порылся в чемодане, куда уложил достаточно одежды на время остановки в Инвернессе.
Он был привержен составлению планов. Это помогло ему сохранить рассудок. И жизнь.
Но его приверженность к порядку пошла псу под хвост в день, когда он встретил Веронику Маклауд, теперешнюю Веронику Фэрфакс.
Монтгомери не любил тесные пространства, а эта комната напоминала каморку. Второй причиной его раздражения было то, что он не хотел лежать в постели рядом с женщиной со спутанными волосами, губами, распухшими от поцелуев, пылающими румянцем щеками и сияющими глазами.
Вероника умудрилась соблазнить его в то время, как он всего-навсего хотел реализовать их брак.
Монтгомери потерял себя в ее объятиях. Ослепительное наслаждение лишило его разума, памяти и предвкушения знакомства с Шотландией. И даже теперь, когда еще не потускнело воспоминание их любовных объятиях, она продолжала искушать его.
Монтгомери вышел из комнаты, не взглянув на Веронику, понимая, что если сделает это, то вернется в постель. Он желал ее снова и снова.
Уличный воздух подействовал на него успокаивающе. Его нежное прикосновение напомнило ему лето в Гленигле, когда от земли поднимается жар, а ветер с реки охлаждает кожу.
