– Теперь ты носишь имя Фэрфакс и имеешь право узнать историю семьи, – сказал он. – Мой дед покупал рабов. Табачные плантации требуют рабочих рук. Но как только раб попадал в Гленигл, он получал свободу. По контракту он был обязан отработать пять лет, а после этого мог уйти или остаться по собственному желанию.
Вероника молчала, обдумывая его слова.
– После смерти деда мой отец покончил с такой практикой. Возможно, он был более жадным. Я часто думал, не связано ли это с влиянием семьи матери. Родственники открыто высмеивали поступки деда, считая их неразумными с финансовой точки зрения.
Монтгомери сложил руки перед собой и принялся разглядывать ковер.
– Должно быть, соображения экономической целесообразности притупляют моральную сторону вопроса, – сказал он.
– Англичане отменили рабство более тридцати лет назад, – сказала Вероника.
Монтгомери кивнул, показывая, что знает это.
– Это как раз и вызвало мое отчуждение от братьев, – продолжал он. – Они следовали примеру отца. Я же пошел своим путем.
– И что это был за путь?
Монтгомери снова повернулся лицом к окну.
– Мне дорого далось отчуждение от семьи. Выбор между велением совести и родными – тяжелое дело.
– Твой дед не одобрил бы ни твоего отца, ни братьев.
Он посмотрел на нее через плечо:
– Не одобрил бы.
– Но думаю, ему бы понравилось то, что ты стал одиннадцатым лордом Фэрфаксом-Донкастером, – сказала Вероника.
Монтгомери улыбнулся, но ничего не ответил.
– Должно быть, тебе это далось тяжело, – сказала Вероника мягко. – Разлад с теми, кого любишь.
– А у тебя никогда не возникало разногласий с твоей семьей? – спросил Монтгомери, все еще глядя в окно.
Вероника подумала о годах, прожитых в доме дяди в Лондоне. Она была там несчастлива, потому что ни с кем из его семьи у нее не было ничего общего.
Она чувствовала, что ее связывают с ними узы родства: ведь, в конце концов, дядя приходился братом ее матери. Но любила ли она их? Не так, как любила родителей.
– Не могу представить, чтобы я была не согласна с родителями, – ответила Вероника.
– Как ты и сказала, это тяжело, но со временем эта тяжесть становится привычной.
– Они умерли, твои братья?
С минуту Монтгомери не отвечал, но, когда собрался с духом, ответ его не стал для нее неожиданным.
– Да, – сказал он просто.
Она подошла к Монтгомери и встала рядом с ним у окна. То, что она в нем почувствовала, Вероника не смогла бы описать словами. Боль, воспоминания о радости и какое-то одновременно горькое и сладкое томление.
Внезапно она почувствовала, как он хочет вернуться домой. Но дом для него не являлся определенным местом. Для него это означало быть окруженным близкими людьми, теми, кого он любил и кто сформировал его образ жизни.
– Итак, ты оказался лордом, приехал в Англию и стал мужем. Я бы сказала, что для одного человека это слишком.
– А ты, Вероника? – спросил Монтгомери, оборачиваясь. – Ты оказалась женой незнакомца, американца. Я думаю, что для одной женщины также слишком много сложностей.
Она не ответила.
– Я стараюсь держаться в стороне от всего, но каким-то образом нахожу и здесь свой собственный путь.
Ее поразила его честность.
Вероника расстегнула остальные пуговицы.
– Больше у тебя нет вопросов? – спросил Монтгомери.
– Нет, – ответила она, стараясь быть такой же честной, как он. – Глупо притворяться. Ты пришел ко мне, и я хочу быть с тобой.
На этот раз удивился он.
– Ты самая удивительная женщина из всех, кого я знаю.
– Неужели? – усмехнулась она. – Настолько удивительная, что ты готов продолжать разговаривать со мной? Я ничего о тебе не знаю, Монтгомери.
– Напротив, Вероника, ты знаешь обо мне очень много.
Его улыбка стала язвительной.
– Я имею в виду не то, что знаю, как ты выглядишь обнаженным, Монтгомери. Я говорю о том, чем ты занят целый день в винокурне, или о твоих планах, касающихся воздухоплавания.
Вероника стояла перед ним, положив руки ему на плечи и поглаживая его от плеч до запястий и обратно, потому что испытывала желание дотронуться до него. Монтгомери уже снял куртку, и рубашка вот-вот должна была последовать за ней.
Монтгомери не сводил взгляда с ее лица, но ничем не выдавал своих мыслей по мере того, как молчание между ними все растягивалось.
Вероника закрыла глаза, потянулась к нему и попыталась распознать чувства, исходившие от него. Жар. Желание. Потребность в ней. Столь же острое и безысходное одиночество, как и ее собственное.
– Вероника!
При звуке его голоса она открыла глаза. Низкий и нежный, он оказывал на нее такое действие, что по ее коже побежали мурашки.
– Во что ты оцениваешь свой поцелуй? – спросил он, обнимая ее за талию и привлекая к себе.
– Я подарю его тебе, Монтгомери.
Он продолжал притягивать ее к себе так, что ей пришлось приподняться на цыпочки. Ее руки обвились вокруг его шеи, губы прижались к его губам. Веронике казалось, что с тех пор как он целовал ее в прошлый раз, прошла вся жизнь.
Когда Монтгомери ее выпустил из объятий, она, тяжело дыша, прижалась лбом к его груди.
– Что еще ты хочешь узнать, моя пытливая жена?
