– Марь Васильевна, это платье вам лучше, чем моё.
Маша уже перестала сердиться и покаянно вымолвила:
– Мне, Марфуша, твоё тоже очень понравилось, – она потянулась и поцеловала Марфу, – спасибо за подарок. Я его в театр надевать буду.
Марфа накинула палантин на плечи Маши, отошла на шаг, покачала головой, причмокивая языком, и протянула:
– Марь Васильевнааа… кра-со-тааа…
– Маленькая, а что лучше подойдёт, гранаты или жемчуг?
– Гранаты, Маша. Ну, я пошла. Маша, не забудь туфли надеть.
Маша всполошилась.
– А! И, вправду, забыла же! Марфа, достань, коробка на шкафу. Спасибо, Маленькая!
– Мы ждём тебя в три часа, – напомнила я.
Паша ждал на скамье у коттеджа. Поднимаясь, спросил:
– Что, ору много было?
Я поморщилась и одёрнула:
– Паша!
Искоса поглядывая на меня, Паша сопел, не решаясь то ли сказать чего, то ли спросить. Я подтолкнула:
– Паша, хочешь спросить, спроси.
– Да чего спрашивать, и так вижу. Сама не своя ты сегодня. Вчера решительная была, собранная. А сегодня потерялась.
Слёзы хлынули тотчас, я с укором посмотрела на него.
– Зачем ты?..
Он взял меня за руку и сжал ладошку.
– Маленькая, может, зря ты… расстаёшься?.. Я помню, как ты плакала во сне… тогда в Алма-Ате… это ведь я позвонил ему… не выдержал…
Я хлюпнула носом и усмехнулась.
– Думаешь, если бы не позвонил, он бы и не приехал за мной? – Я вздохнула и отёрла глаза. – Может быть, Паша, может быть. Я справлюсь, милый. На этот раз справлюсь.
«Как же мне жить? Как жить одной… – Захлопнув дверь спальни, я сползла по двери на пол и зажала лицо в ладонях. – Как принять одиночество?.. Нет-нет, нельзя плакать… Да и какое одиночество? Дети с тобой – Макс, Катя!.. Оглянись, сколько людей тебя любят, скольким ты нужна… И детки! – Я всмотрелась вглубь себя, увидела две яркие звёздочки и, любуясь ими, вернулась в равновесие. – Славные мои малыши, в вас я черпаю силы. Я справлюсь, маленькие, я справлюсь. – Я наполнила себя слепящим светом, но звёздочки, даже и на этом фоне, светились отчётливо ярче. – Люблю… люблю… – То ли я получала поток любви от деток, то ли им посылала свой. Я засмеялась, осознав, что поток замкнут – от меня к детям, от них ко мне. – Люблю… люблю…»
Последний штрих – я надела единственное украшение – фамильный изумруд графов Р. Критично осмотрела себя в зеркале. На тёмно-синем глянцевом шёлке, между грудей мерцал зеленью изумруд. Я выставила ногу из разреза юбки – голень облегала высокая, до середины икры, шнуровка открытых туфель, подчёркивающих крутой изгиб подъёма.
«Красиво. Луи любит придумывать для меня обувь, а я люблю обувь, придуманную для меня, Луи! – Искоса взглянув на себя ещё раз, я усмехнулась. – Ну что ж… пошла! Пусть плачут те, кто меня потерял!»
Я не позволила себе смутиться, когда в гостиной затих гул голосов, и глаза всех присутствующих обратились ко мне. Медленно спускаясь по лестнице, я видела потерявших способность двигаться официантов, увидела, как Аркадий вслепую пошарил около себя и нащупал блокнот. Я видела восхищение не только на лицах мужчин, но и на лицах женщин. Вспыхнуло радостью и восторгом лицо Андрэ, он шагнул навстречу, опередив Сергея, и встретил у последней ступеньки лестницы. Я взяла графа под руку, и только тогда разрешила себе посмотреть на мужа. Я не увидела восхищения в его глазах, я увидела печаль. «Пусть плачут те, кто меня потерял».
– Детка, ты прекрасна! – Андрэ поцеловал меня в лоб. – Позволь, я загляну в лучистые глазки. Детка, прости за утренний разговор. Мы вместе, детка, ты не одна.
– О, Андрей, благодарю! – Я прижалась к его груди. «Благодарю, именно этих слов я ждала от тебя утром!»
Он взял в свою руку мою ладонь, другую руку положил мне на спину.
– Подари мне танец, детка, – и повёл, закружил в вальсе.
Общаясь с гостями и домочадцами, я часто ловила на себе изучающий взгляд Виктора. Улучшив момент, он подкатил на своей коляске и спросил в упор:
– Он обидел тебя?
Я кивнула.
– Я сразу пронял, ещё утром, как только увидел тебя. Бабы?
Я поморщилась.
– Ну-ну, не кривись! У самого спрошу. Вы расстались?
Я опять кивнула, и он тотчас отъехал.
Виктор легко перезнакомился и с домочадцами, и с гостями, почти с каждым посмеялся и поговорил. Его сын-гигант держался скромно – отзывчивый на внимание к себе, сам инициативы к общению не проявлял.
Ровно в три часа в гостиную вошла Маша, вошла королевой, встала у колонны, давая возможность рассмотреть себя. Обвела гордым взглядом гостей, поклонилась, поблагодарила, что помнят о дне её рождения и пригласила к столу. Тотчас посыпались поздравления. Катька с трудом остановила сумятицу, предложила придерживаться очерёдности и дарить Маше подарки в художественно-развлекательном сопровождении.
Первый тост был предоставлен Василичу. В роскошном кожаном футляре в форме сердца, Василич преподнёс жене серьги и браслет из жадеита. Он пространно признался Маше в любви, чем вызвал восторг не только у именинницы. Маша горделиво поглядывала на соседок по столу, плакала слезами счастья, иногда смеялась, а иногда, прикрывая глаза рукой, изображала смущение и постреливала глазами сквозь пальцы.
