— Вы недавно задали мне вопрос: что может быть общего между таким негодяем, как я, и благородным Сиани? — произнес Азан решительным тоном. — Так знайте же, что этот патриций любит ту же женщину, которую люблю я... Да, патриций Сиани, имя которого красуется в золотой книге, вздумал соперничать с бедным незаконнорожденным далматом, который был поднят прохожими На каком-то перекрестке и который провел свои детские годы в нужде и лишениях, питаясь только милостыней. Чтобы завладеть этой женщиной, на которой ему нельзя жениться, потому что она плебейка, патриций Сиани поступил в посольство в надежде одержать такую блистательную победу над греками и выполнить свою миссию с такою честью, что сенат, увидя его, покрытого славой, разрешит ему брак, запрещенный законом. Опасаясь, что мечта Валериано может осуществиться, я решился поставить преграду его честолюбию и не допустить, чтобы он завоевал себе славу, которой так домогается. Я стал его рабом, и с тех пор он находится в моей власти. Я работал без устали над его гибелью, не покидая его ни на одно мгновение, и узнал даже все его тайные мысли. Я ежечасно устилал его путь сетями, в которых он путался уже не раз. Все то, что создавалось им, я разрушал с терпением непримиримой ненависти. До сих пор старания мои были успешны, но мне мало этого: я хочу окончательной его гибели. И так как он принадлежит мне, то я и продаю его вам, ваше величество!
— Говори же, на каком условии?
— Вблизи Константинополя находится превосходная больница для пораженных чумой.
— Что ты хочешь сказать? — спросил Мануил, смотря пристально на зловещее лицо Азана.
— То, что надо не далее как сегодня же завлечь туда солдат и моряков венецианской флотилии.
— Вероятно, для того, чтобы ни один из них не вернулся в Венецию, не так ли?
Далмат не ответил, но смело взглянул в лицо Мануила, между тем как губы его искривились злой улыбкой. Комнин усмехнулся: он понял смысл улыбки.
— Ты прав, Азан, — сказал он, — я ошибся. Ты хочешь сказать, что их всех потом следует отправить, пропитанных этим ужасным ядом, обратно в Венецию.
— Я еще не вполне закончил свою мысль.
— Говори же скорее: я спешу завершить это дело.
— Через час, когда во всем городе поднимется тревога, я овладею с одобрения цезаря двумя купеческими кораблями, которые прибыли вместе с флотилией и принадлежат венецианцу Бартоломео ди Понте. Я уведу их дня на три в одну малоизвестную бухту, а затем, пользуясь темнотой ночи, прокрадусь в больницу чумных и произнесу магическое слово: «Освобождение...». На этот возглас мне, разумеется, ответят тысячи дружеских голосов. Солдаты, матросы и юнги соберут свои последние силы и кинутся на приготовленные мной корабли. С этим драгоценным грузом я поплыву на всех парусах в Адриатическое море... и вернусь торжественно в Венецию в качестве освободителя моих братьев.
— Славно придумано! — воскликнул Мануил.
— Но это еще не все, — продолжал невозмутимо далмат. — Представьте себе мысленно следующую сцену: гавань переполнена нетерпеливой толпой людей, сбивающих друг друга с ног... Вот молодая девушка встречает своего брата... Они обмениваются крепкими рукопожатиями, горячими поцелуями, матросы смешиваются с горожанами, на всех лицах написана радость свидания... Все оспаривают один у другого честь приютить под своим кровом прибывших. Но смерть не дремлет: в одно прекрасное утро по всем улицам Венеции пронесется страшный вопль: «
— О, ты великий политик, далмат! — воскликнул Мануил, глаза которого засверкали, подобно глазам бенгальского тигра.
Далмат не обратил внимания на это восклицание, и лицо его оставалось бесстрастным.
— Если сделать это, — продолжал он, — то Венеция будет лишена всякой возможности начать войну, потому что у нее не останется ни кораблей, ни матросов. Комнин же, перед которым так храбрились венецианцы, станет между тем могущественным, грозным императором с той минуты, как он возьмет в союзницы чуму.
— И ты берешься выполнить эту задачу, демон?
— Клянусь, что выполню!
— Следовательно, торг наш заключен?
— Я не всегда говорю, что делаю, цезарь. Но зато всегда делаю то, что говорю, — заметил Азан.
— Идем же, коли так, — сказал император и дал знак следовать за собой.
Далмат повиновался, но, дойдя до порога, он вдруг остановился и взглянул на Комнина.
— Наши молодые посланники, — сказал он, — чрезвычайно смелые и отважные люди, в особенности когда они защищены кольчугами. Что вы сделаете, если они вздумают оказать отчаянное сопротивление?
— Не опасайся ничего, Иоаннис. Мы сладим с ними шутя.
— Пощадите их, цезарь. Я еще должен признаться вашему величеству, что их кольчуги не крепче полотняных сорочек, так как в день нашего отъезда из Венеции, я постарался прокалить их кольца.
— Благодарю за откровенность. Но тут дело ведь не в азарте охоты, а в том, чтобы выбрать из капканов попавшуюся дичь... Идем же.
Азан последовал за императором, который, взяв с собой двести человек варягов, отправился к «Водяным дверям».
