— Теперь вы хотите в свою очередь оскорбить меня недоверчивостью? — заметил он. — Я не понимаю ваших загадочных вопросов. Потрудитесь объясниться.
— Скажите мне: останется ли Венеция свободной? — спросил купец тихим и нерешительным тоном.
Мнимый торговец пожал плечами.
— Кто ж осмелится наложить на Венецию цепи, когда дожем ее будет могучий и богатый Бартоломео ди Понте? — отозвался он с чуть заметной усмешкой. — Ну, теперь-то вы успокоились, купец? Согласны ли вы подписать договор?
Но купец по-прежнему продолжал смотреть на Заккариаса с недоверием.
— А на чью помощь будет надеяться моя прекрасная родина, если на нее нападут сарацины, норманны или крестоносцы? — спросил негоциант.
— На помощь восточного императора, — ответил разносчик. — А чтобы новый дож не сомневался в искренности императора, последний пришлет ему целый гарнизон для защиты Венеции в случае нужды. Он даже объявит себя официально покровителем республики!
— Понимаю! — проговорил со вздохом ди Понте. — Я должен вытаскивать для него из огня каштаны. Нет, господин Заккариас, не старайтесь больше убедить меня, что я смогу стать дожем Венеции. Я понимаю, что не могу быть для нее не кем иным, как тюремщиком.
Заккариас прикусил губу, поняв, что он сделал промах своей поспешностью и что итальянская проницательность превосходит византийскую хитрость. Но он не смутился и постарался исправить ошибку.
— Вы впадаете в крайности и видите все в черном цвете! — возразил он, стараясь казаться беспечным. — Вы не приняли во внимание, что каждому дожу необходимо иметь сильного союзника, потому что чернь непостоянна, как море, и готова завтра же разбить то, чему она поклонялась сегодня... Кроме того, Венеция не сможет отбиться одна от варваров, когда не станет патрициев, которые будут сосланы куда-нибудь или приглашены в Константинополь.
— До этого дня она оборонялась всегда от врагов покровительством святого Марка — саблей своих сыновей, — заметил печально ди Понте.
— Так что же, синьор, да или нет? — спросил нетерпеливо Заккариас. — Мне некогда!
— Дайте мне подумать, прежде чем я скажу последнее слово! — ответил купец, посмотрев искоса на странного разносчика.
— Подумать?! А ты все еще продолжаешь бояться?!.. Ну, так и быть, сделаю еще одно усилие, чтобы победить твое упорство... Я знаю, что ты любишь свою дочь Джиованну больше себя. Судьба ее интересует тебя больше богатства и собственной жизни, — не так ли?.. Ну, так я уже подумал о ее будущем и даже подыскал для нее жениха, достойного дочери дожа.
Услышав имя своей дочери, купец взглянул пытливо на говорившего.
— А можете ли вы сообщить мне имя жениха? — спросил он с тревогой.
— Имя его — Азан Иоаннис! — ответил спокойно разносчик, указывая на стоявшего молча далмата.
Ди Понте вспыхнул.
— Как, вы хотите, чтобы я отдал свою дочь за моего же слугу? — воскликнул он с гневом.
— Нет, не за слугу, а за великого дрюнжера императорского флота, за отважного далмата, который указал, собственно, на тебя как на самого достойного быть дожем и который будет назван протобастом тотчас же после своей свадьбы.
— А чем гарантируется это обещание? — осведомился купец, начиная увлекаться планами мнимого Заккариаса.
— Моей клятвой.
— Клятвой разносчика?! — проговорил презрительно Бартоломео.
— Нет! — прошептал Иоаннис, приблизившись к ди Понте. — Не разносчика, а императора: перед тобой Мануил Комнин.
Купец отступил на несколько шагов, широко раскрыв глаза и едва веря ушам. Но скоро завертелись в голове его различные сумасбродные мысли: для него казалось странным, что он, простой гражданин республики, удостоился доверия этого грозного и могущественного императора, от которого зависели жизнь и счастье стольких миллионов людей.
В его памяти промелькнул вдруг весь ряд цезарей, и славных, и преступных, перед которыми склонялись народы, как перед божеством, — и им овладело чувство невольного благоговения. Мануил Комнин соблаговолил говорить с ним с такой фамильярностью, предложил ему стать своим сообщником, обещал возвратить потерянное богатство и поставить во главе республики. Да сверх всего этого император прочит своего любимца в супруги его дочери. О, какая честь! Какое искушение! И вот негоциант уже перестал думать о Венеции и готов был примириться с мыслью об ее подчинении восточному императору!
— Время уходит, — заметил, наконец, Мануил холодно. — Один час промедления может повлечь за собой дурные последствия... Говори же, Бартоломео: хочешь ли ты примкнуть к нам или нет?
— Я принимаю все условия цезаря, — ответил ди —Понте, опускаясь на колени, — и умоляю простить мне мою нерешительность: я буду одним из ваших самых преданных и признательных рабов.
— А считаешь ли ты меня теперь достойным быть покровителем Венеции?
— Кто же может равняться силой и мужеством с победителем турок, болгар и скифов? — отозвался купец, оставаясь коленопреклоненным.
— Между нами еще не все кончено, — вмешался Иоаннис, положив руку на плечо Бартоломео. — Как ни рад я, что заручился согласием отца прекрасной Джиованны, но я желал бы увериться и в ее согласии быть моей женой.
