Любовь и голуби полностью

Собежников (бродит по комнате, еле сдерживая рыдания). Ох… Ох… Как же я?.. О-ох! Мать… Никого!.. Опять?! Я же хотел… Жизнь прошла, ма-ать! Ох, мать! (Сел на тахту, горько плачет.)

Молчание.

Домашева. Чё уж теперь… Убили Павлика… Рази воротишь? Не убили бы, все по-другому пошло бы. Чё уж теперь-то…

Собежников поднял голову, прислушался. Еще текут слезы, но напряжение уже оставило его. Встал, подошел к Домашевой.

Собежников. Пойдем… На улицу пойдем. Хочешь погулять? Погуляем. Ничего. А, мать?

Домашева сразу встала и, семеня, заспешила в коридор. Собежников пошел за ней. Вернулся, ведя Домашеву за руку. В другой руке у него бабкина одежда, валенки. Кинув одежду на тахту, начал одевать Домашеву. Сначала валенки, потом пальто. Одевает ее осторожно, как собирают детей на прогулку. И Домашева безропотно послушна перед Собежниковым, как малый ребенок.

Занавес

Москва, 1988

Петр Петрович Рудаков, муж Софьи.

Женя, дочь Рудаковых.

Витька, сын Рудаковых (младенец).

Иван Дементьевич Краснощеков, муж Александры.

Римас Альбертович Патис, холостяк.

1941 год. Июль. Вторая половина дня. За околицей села на косогоре сидит Женя. Появляется Александра.

Александра. Женя! Вот куда… забралась. Обыскались тебя! И на озеро, и на речку… Фу. (Села рядом.) Ревешь, что ли? Ох! А Витька-то где? Слышь? Где Витька?

Женя. Под кустом. Спит. Вон.

Александра. А чё ж ты его бросила там? Змеюка какая покусает…

Женя. Оборонку ему сделала.

Александра. Какую оборонку?

Женя (улыбнувшись). Пометила вокруг него.

Александра. Как это?

Женя. Ну как… Как звери помечают. Пописала вокруг куста. Хоть мышь, хоть змея… Почуют и уйдут.

Александра. Ойё-ё-о-о! (Смеется.) Ой-ё-ё! Тебя кто так надоумил делать-то?

Женя. Дядь Ваня твой. Он всегда так делает. Границу набрызгает вокруг корзины – с малиной, с грибами – и все. Даже медведь заопасается.

Александра. А я не знала.

Женя. Да ты чё, кока?[2] И пацаны всегда так делают.

Александра (смеясь). А я не знала! Ну, люди… Смотри, до чего додумались. Да? Смекнули же… Зверь правда понюхает и уйдет, не захочет связываться-то. От немцев, от фашистов побрызгать бы чё-нить вокруг страны, чтоб не лезли… Дак поздно уже – залезли уже. (Помолчав.) Мать, говорю, тебя потеряла. Счас сюда с Нюркой прибежит. На озеро завернули, а ты вон где сидишь, рыдашь. Скажи, чего ревешь-то? Потеряла чего-нибудь? Обидел кто?

Женя. Теть Нюра опять брюхатая.

Александра. Ды ты чё?!

Женя. Да! Поди, к зиме кого-нибудь уже выродит.

Александра. A-а! Надо же, заметила. А я, слепорыло, ничё не вижу.

Женя. Она их куда рожает-то, кока? Еще война вон… началась.

Александра. Ты как заметила? Может, ошибаешься?

Женя. А чё ж тогда все время у нас огурцы соленые просит?

Александра. Господи, огурцы баба любит, вот и просит.

Женя. Знаешь, сколько она их за один раз съедает? Целую миску.

Александра. Засол хороший.

Женя. Да? Ей тазик навали – тазик съест. Еще известку колупает.

Александра. Зачем?

Женя. Колупает и сосет. Колькой беременна была, так делала, Сережкой – так делала, Капкой – тоже. Сколько раз мел у меня просила, я ей из школы таскала.

Александра. Мел ела?

Женя. Да! И мел!

Александра. Организм, видно, требует. Не хватает в нем, наверно, копонентов каких-то… Копанентов, да?

Женя. Компонентов.

Александра. О! Компонентов. Вот и жует. Ну и пусть себе жует, ты-то чё переживаешь? Мне вон Бог никак детей не дает… Сейчас бы сказали: «Александра, вот тебе целое ведро извески, садись и ешь. Ведро уговоришь – будет тебе ребятеночек. Я бы и бочку за такую-то радость ухнула, чесно слово.

Женя. И померла бы сразу.

Александра. С такой радостью впереди никакая смерть не страшна.

Помолчали. Женя положила голову тетке на плечо.

Женя. Крестная…

Александра. У?

Женя. Вот если бы ты родила, я бы с радостью и возилась бы, и нянчилась, и помогала бы тебе…

Александра. Ну нету, нету. Ну как я его тебе? По-щучьему веленью, что ли? Не знаю… То ли я пустая, то ли муж мой шалапутный.

Женя. В Краснослудку с дядей Ваней съездите или в область – в Молотов – в женскую больницу, узнайте. Там точно определят.

Александра. Ты что! Боюсь! Вдруг скажут… Александра Алексеевна, скажут, недоделанная вы для женского счастья, бракованная, не ждите никого… Не надейтесь, в общем. Мне тогда в петлю сразу.

Женя. Почему?